Это же нарушение всего!

Трудовой кодекс (наверное), мужская солидарность (точно), и просто базовое человеческое «так не поступают»!

– Да они просто… идиоты! – вырвалось у меня, и я с таким сильным чувством поставила чашку на стол, что чай выплеснулся, образовав на столешнице лужицу, похожую на маленькое озеро ярости.

Я вскочила за тряпкой.

– Захар, это не друзья, а предатели! Вам надо было им в бубен дать! Это же дискриминация по семейному положению! Чудовищная несправедливость! Они что, думали, у вас нет чувств, амбиций, что вы просто одинокий поплавок, которым можно пожертвовать?

Я вытерла стол с таким остервенением, будто стирала с лица земли тех самых «друзей».

Он молча наблюдал за моей тирадой, и в его глазах мелькнуло что-то… удивлённое?

Нет, скорее, осторожно-оценивающее.

Как будто он не ожидал такой бурной реакции.

– Кстати, а кем вы на Севере работаете? – спросила я, садясь обратно и пытаясь вернуть беседе более спокойное русло.

Хотя внутри всё ещё бушевало.

Он проигнорировал мои эмоции, как шум ветра за окном.

– Я гляциолог.

Я удивлённо уставилась на него.

– Гля… кто? – не поняла я. Прозвучало как-то… сложно.

– Полярник, – сказал он небрежно, как будто это одно и то же.

Я покачала головой.

Нет, милый мой викинг, так не пойдёт.

Если уж выкладывать историю, то выкладывать до конца.

– Нет, это вы обобщили. И всё-таки, кто такой гля… боже, я это не выговорю. Слишком много согласных подряд, у меня язык сломается.

Он взглянул на меня, и в его глазах, кажется, мелькнула искорка чего-то, очень отдалённо напоминающего иронию.

– Гляциолог, – повторил он с той же терпеливой чёткостью, с какой объяснял мне про взрывоопасность золы в трубе. – Я учёный. Изучаю ледники, снежный покров, всё, что связано со льдом и снегом.

Мои глаза расширились.

Вот это да!

Мой мозг тут же услужливо нарисовал картинку: он, в меховой шапке, стоит на фоне сияющего ледника с каким-то супер-прибором в руках.

Очень в духе брутального журнла «National Geographic».

– Вот это да-а-а! – выдохнула я с искренним восхищением. – Очень… романтичная профессия!

Захар взял со стола ещё бутерброд с икрой, внимательно его осмотрел, как редкий геологический образец, и прежде чем поглотить целиком, бросил:

– Никакой романтики. Только лёд и холод.

«И предательство», – мысленно добавила я, глядя на его суровый профиль.

Но вслух не сказала.

«Ну ничего, – решила я, наливая ему ещё чаю. – Теперь у него есть я. Пусть и в роли несколько истеричной, но очень возмущённой защитницы».

Это было лучше, чем ничего.

И определённо лучше, чем те шакалы-друзья.

Пока Захар молча, с достоинством медведя, поглощал бутерброды, мой мозг, освободившись от первой волны ярости, переключился на аналитический режим.

Со скоростью суперкомпьютера я начала раскладывать его по полочкам.

Профессия: гляциолог.

Круто? О, да!

Сложно? Однозначно!

Подразумевает супер-мозги, железную дисциплину и, наверняка, нехилую зарплату (ледники-то изучают не за спасибо).

Один балл есть.

Внешность: ну, тут без комментариев.

С таким можно на обложку журнала «Выживай стильно» или «Дикие мужчины планеты».

Плюс ещё два балла.

Характер: точно не болтлив.

В наше время вселенского трёпа – это не минус, а роскошь.

Работящий. Дом отогрел, машину вытащил, воду вернул.

Верный? Уверена, что да.

Такие обычно если слово дают, то держат.

И если уж полюбят…

Ой, что-то мне стало жарко.

Плюс три, четыре, пять… сразу плюс все десять баллов.

Вывод: индивид ценный.

Редкой породы.

И главное – он в природе одинок!

Моя внутренняя женщина, которая обычно тихо плакала в уголке под депрессивные треки, вдруг воспряла, потёрла ручки и принялась строить воздушные замки.

Какие у нас могли бы быть дети?

Высокие, с умными глазами и талантливые.

Я даже вздохнула, представив мальчика с папиными льдистыми глазами и девочку с характером.

От этих сладких грёз меня оторвала необходимость быть хозяйкой.

Я поёрзала на стуле, стараясь говорить мягко, заботливо, как учат в журналах про то, как «растопить сердце холостяка».

– В доме три спальни и гостиная с диваном, – затараторила я сладким, сиропным голосом. – После чая выберем вам… кровать? Ну, и одежду дам. А ещё бы вам в душе согреться… Всё-таки столько времени на холоде. Баня есть, в анне было бы круто пропарить вас, но её топить надо, это долго, да и я не умею. Ах, да! – я всплеснула руками. – Я ещё тут лекарства свои проверила. У меня и противовирусные есть, и антибиотики, и витамины… Можно для профилактики принять и…

Мой лепет о профилактике гриппа и выборе постельного белья был внезапно прерван.

Захар медленно, почти не глядя, накрыл мою суетливую руку, лежавшую на столе, своей большой, широкой ладонью.

Тепло сухое, почти жаркое, исходило от его кожи.

И тяжесть была приятная, успокаивающая.

Я умолкла на полуслове, как будто кто-то выдернул шнур из розетки.

– Юля… – произнёс он тихо.

Имя на его губах звучало иначе. Глубже. Серьёзнее.

Я подняла на него глаза.

И всё.

Провалилась. В эти глаза цвета северного неба.

Голубые, пронзительные.

Они смотрели прямо в душу, обходя все мои дурацкие защитные механизмы.

Что-то внутри дрогнуло и растаяло с противным, сладким щелчком.

О нет. Гормоны, предатели! Я давно без мужской ласки! Не сейчас! Это неспортивно! Валите прочь!

– Что? – выдохнула я сипло, чувствуя, как по телу разливается тепло, никак не связанное с камином.

– Всё хорошо, – сказал он, и его палец чуть дрогнул на моей руке. – Спасибо за заботу. Вы и так сделали для меня… невозможное. А спать я лягу в гостиной. За камином пригляжу, дров буду подкладывать.

Это невозможно просто.

Человек с другой планеты.

Только что пережил предательство, замерзал насмерть, а теперь беспокоится о том, чтобы в моём доме было тепло, и скромно предлагает спать на диване, как какой-то викторианский герой.

Таких не бывает!

Их выводят в секретных лабораториях или лепят где-то далеко, за полярным кругом?!

Внутренняя сирена взревела на полную катушку: «НАДО БРАТЬ! СРОЧНО! ПРЯМО СЕЙЧАС! ПРИСТЕГНИ ЕГО К ДИВАНУ ИЛИ ПРИЖМИ ЧЕМ ПОТЯЖЕЛЕЕ!»

– Э-э-э… Хорошо, – прошептала я, пытаясь заглушить этот вой. – Я тогда постелю на диване. Принесу подушки, одеяло. Бельё и полотенца я из дома привезла…

– Спасибо, – повторил он, и в этом слове вдруг прозвучала такая глубокая, одинокая грусть, что у меня сердце сжалось в тугой, болезненный комок.

Он сидел, сгорбившись, этот великан, смотрел куда-то внутрь себя, и всё его тело говорило об усталости и боли.

И я не выдержала. Совсем.

Я не думала.

Я вскочила со стула.

Он поднял на меня удивлённый взгляд.

Я сделала два шага, подошла к нему вплотную.

Его дыхание стало чуть чаще.

И тогда я взяла его лицо в ладони.

Кожа была шершавой от холода и щетины, скулы твёрдыми.

Я почувствовала, как он замер, напрягся.

А потом я наклонилась и поцеловала его.

Нежно-смело.

Просто прикоснулась губами к его губам, которые на секунду оставались неподвижными.

В голове пронеслось: «Боже, что я делаю? Он сейчас встанет и уйдёт обратно в холод. И будет прав. Решит, что я маньячка».

Но через мгновение что-то изменилось.

Его губы отозвались.

Сначала неуверенно, потом… глубже.

Он не оттолкнул меня.

Его большая рука медленно поднялась и легла мне на талию, не притягивая, просто… удерживая.

Я оторвалась, едва дыша, глядя в его расширившиеся глаза, в которых теперь плескалось не только небо, но что-то ещё – дикое, удивлённое, живое.

– Захар… – прошептала я, не зная, что сказать дальше.

Объяснение: «Я тебя поцеловала просто потому что ты самый лучший мужчина, которого я видела, и мне стало тебя жалко…» звучало как-то нелепо.

Он смотрел на меня.

Молчал.

А потом уголок его рта дрогнул, не в улыбку, нет. Но во что-то… интересное.

Моя внутренняя сирена ликовала: «Ура! Начало операции отогреть Деда Мороза переходит в активную фазу!»

Глава 8

* * *

– ЗАХАР —

Её губы были мягкими. Тёплыми. Совершенными.

Она подошла и поцеловала меня.

Просто прикоснулась.

Легко, почти невесомо, как снежинка, которая тает, едва коснувшись кожи.

И я ответил на поцелуй… так же легко, невесомо… сам от себя не ожидал.

А потом она оторвалась, и в её широко открытых глазах застыла целая буря: паника, вопрос и… что-то ещё.

Неужели желание?

Такое же внезапное и нелепое, как и этот поцелуй.

– Захар… – прошептала она и замолчала, потеряв дар речи, который до этого лился из неё нескончаемым потоком.

Я сидел, ощущая на губах призрачное жжение от её прикосновения, и поймал себя на странной мысли, от которой уголок моего рта сам собой дрогнул: «Неужели я ей понравился?»

Абсурд.

Она подобрала меня в лесу, как бездомного пса.

Грязного, дикого, злого, в рваной майке, больше похожего на беглого зэка, чем на приличного мужчину.

Отогрела.

Накормила бутербродами, которые я съел с большим удовольствием.

И вот теперь… это.

Что это было?

Я перебрал варианты с холодной, аналитической скоростью, с которой привык классифицировать природные явления.

Жалость?

Нет. В её взгляде сейчас не было снисхождения.

Было что-то живое, пылающее.

Желание не быть одной в Новый год?

Возможно.

Но тогда она могла просто предложить выпить, а не бросаться с поцелуями на первого попавшегося.

Вывод напрашивался сам, и он был одновременно простым и сложным: порыв.

Чистая, ничем не замутнённая эмоция.

Истинная женщина.

Только женщина могла так отключить инстинкт самосохранения и открыться незнакомцу, который ещё несколько часов назад мог сломать её одним движением.

Она не думала о последствиях, рисках, о том, что могла наткнуться на маньяка, психопата.

Она поддалась чувству.

Неразумное, уязвимое, прекрасное в своей безрассудности создание.

Она стояла передо мной, смотрела на меня, и всё её тело вопрошало: «Ну? Что дальше?»

Она была похожа на щенка, который принёс мяч и ждёт, что с ним поиграют.

Только мячом была она сама, а игрой всё, что могло последовать за этим поцелуем.

И в этот момент во мне столкнулись две силы.

Первая – глухая, животная усталость.

Каждая мышца ныла, в висках стучало, а завтрашний день висел тяжёлым, тёмным облаком.

Вторая – это тёплое, слабое эхо её прикосновения и её глаза, полные ожидания.

Я сделал выбор.

Тот, который казался единственно правильным в этой ситуации.

– Юля, ты… – начал я и сам заметил, что перешёл на «ты». Какое уж тут «вы» после такого «жеста». – Я ценю твою помощь… Но я не стану пользоваться твоим расположением и злоупотреблять гостеприимством.

Я поднялся.

Она была так близко.

Я мягко, но недвусмысленно взял её за плечи, такие хрупкие под моими ладонями и развернул, усадив обратно на её стул.

Как ребёнка, который заигрался.

Она захлопала ресницами, её рот приоткрылся от изумления.

– Погоди… – выдохнула она, и в её голосе зазвучала смесь обиды и любопытства. – Я что, некрасивая? Или в принципе не в твоём вкусе? Чего же ты хочешь, чтобы было в женщине?

Вопрос был задан с такой непосредственностью, что я едва не фыркнул.

Она уже составляла список качеств, как будто мы обсуждали параметры новой модели внедорожника. «Устойчива к морозам, проходима, с большим… багажником».