Я среднего роста и худенькая. Ноги длинные, ровные, осанка красивая и руки изящные. Пластичные, как сказали на прослушивании. И танцевать мне нравилось когда-то. Только для себя, а не на публику. Но балетный класс и истерики матери отбили всякое желание продолжать.

Из зеркала на меня смотрит собственное отражение: длинные светлые волосы, карие глаза, покрасневшие от слёз, как и кончик аккуратного носа. Мурат говорил, что я красивая. Да, наверное, так и есть. Я, вроде, ничего… Как будто бы… Но внешности, как оказалось, ему недостаточно, как и моих личных качеств. Ему нужен секс. Он парень. У него потребности. И ждать он не захотел. Мало того поспорил с кем-то, что я ему быстро дам.

А я не дала. Хотя уже собиралась… Даже фантазировала на этот счёт. Как мы… Как он… Как я…

Вот дура! Я идиотка! Какая же я идиотка!

Накрываю лицо ладонями, чтобы утопить в них вой и рыдания, падаю на закрытую крышку унитаза и, сгорбившись в три погибели, реву.

Реву до икоты. До заложенного носа. До головной боли. Реву, что есть силы.

Чтобы раз и навсегда выплакать боль, которую Мурат мне причинил.

Это Райковский, – бьётся в темечке. – Он с Райковским спорил! А больше не с кем.

Толя начал меня преследовать примерно тогда же, когда Мурат обласкал своим вниманием. С Муратом я начала бегать на свидания, а Толя делал двусмысленные намёки. Я ломала комедию, что их не понимаю. Мурат даже как-то сказал ему отвалить и не лезть ко мне. Райковский лишь поржал.

– Уроды… оба! – размазываю слёзы по щекам.

Господи… мне с ними ещё учиться три года.

Три года ада. Три года пыток.

И с Кокоревой. Она, небось, со своими подружками вдоль и поперёк меня и Мурата обсосала.

Гул в ушах нарастает. Чем больше я об этом думаю, тем хуже мне становится.

Надо уехать… – мысль бьётся в моей черепной коробке, а следом закономерное: – Как?

Мы в загородном доме Милены. Здесь нет остановок общественного транспорта, да и такси, не понятно, приедет ли. От города, вернее, от кольца километров тридцать-сорок, наверное. Мы ехали куда-то на юг области, посёлки и дачные кооперативы сменяли один другой. Всё, что помню – вывеску с названием коттеджного посёлка: «Земляничные поляны».

Надо посмотреть, приезжают ли сюда такси?

Но чтобы посмотреть, надо выйти из ванной, вернуться в гостиную и взять сумку, где лежит телефон.

Я снова подхожу к зеркалу, смотрю на своё красное лицо. Пятна от неконтролируемого рёва только на лбу. И нос распух от слёз. Сейчас умоюсь и будет получше.

Включаю воду похолоднее и плещу себе в лицо. Макияж потёк ещё на этапе слёз, так что без колебаний избавляюсь от остатков туши и пудры, тру грёбаные стрелки, которые размазались, растеклись и превратились в чёрные круги, как пятна на морде енота. Сдёргиваю полотенце с кольца и вытираю кожу начисто.

Вот бы и память так стереть.

Потому что, чёрт, это больно!

И болеть ещё будет долго!

Без макияжа я выгляжу ещё моложе. Мне бы хотелось, чтобы эта наивность ушла с лица, но, видимо, такое произойдёт только с опытом. Что ж… я сегодня его приобрела. Печальный и горький, но… ждём изменений, как говорится.

Пять минут спустя, я решаюсь выйти из ванной. Воровато оглядываюсь, думая, а все ли уже в курсе, что произошло между мной и Муратом? А может… они уже давно знают, что он с Кокоревой отжигает?

– Вот ты где! – в коридоре показывается Милена. – А я тебя везде ищу. Куда делась-то?

Молча стою, моргаю, смотрю, как приближается подруга.

На ней платье, как у Барби, в обтяг. В ушах золотые колечки качаются. На плечи клетчатая рубашка накинута. Не её, а чья-то. Мужская.

– Ой, а что с лицом, Ульяна? – хлопает длинными ресницами Миленка.

– Не могла бы ты принести мою сумку из гостиной? Я, кажется, её на диване оставила.

– А самой сходить? – Милена морщит нос. – Гостиная-то вон… за углом. Я не носильщик как бы…

– Ну, пожалуйста, – ёжусь, слыша смех народа.

Не хочу туда сейчас идти. Не готова. Может, позже…

– Ладно. Сейчас, – сдаётся.

Минуту спустя, Милена возвращается с моей сумкой. Я вынимаю телефон и открываю приложение такси. На картах долго ищется точка моего нахождения, но, наконец, удаётся сформировать маршрут до дома. Мы живём вдвоём с мамой. Отец умер, когда мне было семь, больше она замуж не вышла. И ни с кем даже не встречалась. Всю жизнь вот так мы вдвоём.

– Ты, что, уезжать собралась? – Милена заглядывает в экран мобильника. – Зачем? Почему?

Я смотрю на нереально огромную сумму, которую придётся выложить на такси. Чего? Такие тарифы тоже бывают? До Москвы доехать дешевле. Нет… столько я тратить не готова. Это почти вся моя стипендия.

– Нет… уже нет.

– Но хотела? Почему?

– Мурат и Марина… – шмыгаю носом. – Они там… а я… тут… – заканчиваю безжизненно.

– Что там? Что тут? Непонятно, – фыркает Милена, качая головой. – Пошли, всё мне расскажешь.

– Куда?

– На кухню пошли.

Я плетусь за подругой, сжимаясь от каждого нового взрыва смеха, долетающего из гостиной.

Мы заходим на кухню, там возле стола стоит Райковский, разливает текилу по низким стопкам. Поворачивает голову и смотрит на меня, прищурившись, липким взглядом. И у меня по позвоночнику проходит неприятный холодок.

Глава 3

– Так, Толичка, свинти-ка отсюда. Нам пошушукаться надо, – командует Милена.

– Сейчас, закончу.

– Быстрее заканчивай.

– Ты же знаешь, я не скорострел, – ржёт, а сам смотрит на меня. – Блин, – ойкает, проливая текилу. – Будете?

– Мы сами себя обслужим, – раздражённо бросает Милена.

Когда Райковский уходит, указываю на дверь и спрашиваю:

– У вас что-то было?

– С чего взяла?

– Ну он сказал «ты же знаешь…»

– Ой, слушай его больше. Балабол, хренов. Но настойчивый, конечно. Нравится тебе? – складывая ладони на столе и наклоняя голову к плечу, тянет Милена.

– Нет… С чего ты взяла?

– А он говорил ты ему нравишься. Если бы не Мурат, посмотрела бы на Толю. Из хорошей семьи мальчик, папа у него высотками на юге владеет. Мать в депутаты рвётся. Там и Толику место пригрето, зуб даю.

Милена просто ходячий канал слухов. Вечно она всё знает. Я тоже, бывает, что-то слышу, но ничего не запоминаю. Подруга же всегда всё на ус мотает и в нужные моменты извлекает новости на свет. Ей бы так лекции запоминать, как сплетни, тогда бы и проблем с учёбой не было. Пока что я её тяну, когда могу. Мне не жалко дать списать, а Милене, которая по многим предметам ни в зуб ногой, очень моя помощь пригождается.

– Откуда инфа? – уточняю.

– Папа рассказывал.

Я знаю, что папа он ей только номинально. На самом деле, он отчим. Родного отца Милена не видела. Дом, где мы сегодня находимся, принадлежит ему. Миленка сказала, он в командировку улетел. Я ни разу его не встречала, да и у Милы квартира в городе, сюда она меня впервые позвала.

Отчим растил её как свою, пока мать Милены не погибла под колёсами автомобиля. Какой-то пьяный урод вылетел на тротуар, сшиб, словно кегли, с десяток людей. Среди них была и мама Милены. Кому-то повезло больше, кому-то меньше. Пролежав в реанимации несколько дней, она ушла. Оставив четырнадцатилетнюю дочь и мужа одних. Милена не любит об этом вспоминать, но, когда рассказывает, говорит отстранённо, будто не про мать, а чужую женщину. Защитная реакция, наверно, такая. Пять лет прошло, но боль не утихает.

– Ну что там у тебя произошло, что ты уезжать собралась? – хмыкает подруга, беря бутылку в руки и разливая текилу по стопкам.

Двигает ко мне.

Мила высокая, бойкай, у неё всегда всё отлично. Да и разве может быть иначе, когда почти всю жизнь прожила с золотой ложкой во рту, или как там говорят. А я из простых. Из рабоче-крестьянских.

– Я не буду, – смотрю на текилу.

– Пей, давай.

– Я лучше сока.

– Какого сока? Не смеши. Если там Мурат Кокорину завалил за твоей спиной, то точно выпить надо. Поверь, станет легче.

– Думаешь?

– Уверена!

Вздохнув, я беру стопку и опрокидываю в себя. Горькая странная на вкус текила обжигает желудок. Милена пихает мне под нос соль, лайм и командует, что за чем лизать и сосать.

Действительно… неплохо.

И в голове будто светлее. И даже молоточки в висках тише постукивают.

– Так, сразу следующую давай.

– Не-не, ты чего, – отмахиваюсь. – Меня мать прибьёт.

– Ты её тут видишь? А? Мать твою? Нет её… так что не прибьёт. Пей.

Она практически насильно толкает стопку к моему рту.

Я пытаюсь отбрыкиваться, но от Милены не отвертишься. Так что после второй идёт третья. И только потом подруга отстаёт от меня. Подталкивает к высокому барному стулу и хлопает по столешнице.

– Мурат гуляка ещё тот. Этого можно было ожидать.

– Но ты же сама говорила, что я ему нравлюсь, – напоминаю. – Когда он ко мне подкатил.

– Нравишься. Я и сейчас уверена, что нравишься. Но для парней секс очень важен. Ты же ему не дала. А я говорила, что надо было давно это сделать. Тогда, может, и не изменил бы.

– Надоела бы, изменил. К тому же… – краснея, выпаливаю признание. – Он на меня спорил!

Милена не шокирована моим признанием, даже фыркает: мол, не удивила.

– Они всегда спорят! – заявляет с уверенностью. – Всегда и на всех. Не обращай внимание. Это мужики! Они спорят у кого член больше, кто станет чемпионом высшей лиги в этом сезоне, какого размера грудь у аспирантки с кафедры Затоцкого. На что хочешь будут спорить. Спор ради спора. Вот как это называется.

– Но на… на секс… это же гадко! – возражаю.

– Ты наивняк такой, Ульяш. Привыкай. Это жизнь. Прими её такой, какая есть. А к Толе присмотрись. Раз с Муратом не вышло.

Отрицательно мотаю головой.

– Я так не могу. К тому же… он мне не нравится. Он, если честно, жуть на меня наводит. Иногда.

– Ну что он тебе сделает, а? За попу ущипнёт. Он безобидный. Ты пей-пей.

Мотаю головой отрицательно. Опускаю взгляд, смотрю на прозрачную рюмку.

– Чего-то я больше не хочу. Перебор.

– Ой, а вишнёвого лимонада хочешь?

– Угу. Можно.

Милена соскакивает со стула, идёт к холодильнику, роется там и достаёт две тёмные бутылки, покрытые испариной от холода.

– Это не лимонад… – разглядывая этикетки, качаю головой. – Это пиво. Я не буду.

– Да ты попробуй сначала. Оно сладкое и слегка газированное. Так что будет считать – лимонад.

Милена откупоривает бутылку и подталкивает ко мне.

– Пей давай. Ну сделай глоточек.

– Ты меня спаиваешь. Ты же знаешь, я не употребляю.

– Господи… звучит то как… употребляю. Словно я алкашка со стажем, – тянет возмущённо. – Выключай правильную девочку, а? Чего тут употреблять-то? Тебя что с трёх глотков унесёт?

Хочу сказать, что я уже не три глотка сделала, а гораздо больше, но поддавшись на уговоры Миленки, пробую пиво. И действительно: холодное, вкусное, сладкое. Вишнёвый вкус ярко выраженный. И так легко тянется.

Милена подходит к окну, отводит шторы и хмыкает.

– Уезжают.

– Кто?

– Кабель твой, то есть Мурат… и Кокорина. И это верное решение.

– А я как домой поеду?

– А ты у меня оставайся. Зачем тебе куда-то ехать?

– Может, мне к кому-то на хвост сесть.

– Слушай, не майся, а? Кто-то уже выпил и никуда не поедет. Если так домой рвёшься, утром только протрезвеет с утренней зорькой тебя отвезёт.

– Нет, не надо. И не протрезвеет. Может, у вас тут станция рядом есть?

– Нет никакой станции, Ульяна. Забудь ты. Или… – усмехается. – Хочешь Мурата догнать, третьей с ними поехать?

– Нет, исключено.

Мне снова больно. Осознание произошедшего. Осознание того, что меня предали, изменили, а теперь ещё и бросили давит на плечи. Ехали мы сюда вместе и отвезти домой меня должен был Мурат. Он даже маме моей обещал, что доставит в целости и сохранности.