Мама… как я ей скажу, что с Муратом всё? Мы ведь последнее время только и делали, что отношения обсуждали вечерами, сидя за чаем на кухне. Сплетничали, планы строили. Я с таким дебильным придыханием рассказывала ей, какой Мурат классный. Какой внимательный. А теперь… а-а-а… как я ей правду-то скажу?

Накрываю лицо ладонью.

Вторая сама шарит по столу, ищет бутылку с вишнёвым пивом.

Действительно, мне лучше остаться. Это самое верное решение.

Но как же я ошибалась…

Глава 4

Не знаю, каким образом, но я пьянею. Хотя знаю каким. Вишнёвое пиво такое вкусное и лёгкое. И холодное. Что я совсем не чувствую, как оно нагоняет туману в голову. Однако, встав из-за стола, понимаю, что осталась одна на кухне, а перед глазами пелена.

Это слёзы. Они всё-таки вернулись, когда Милена в конце вывела меня на эмоции своими разговорами. Её послушай, так это я чуть ли не виновата в том, что Мурат с Кокориной изменил. И мне стоило с самого начала без промедлений прыгать на член Бойкого.

Но я ведь не из тех, кто ложится в кровать с первым встречным поперечным.

Я вообще ни с кем ещё не ложилась. И навряд ли лягу в ближайшей перспективе.

Потому что отношения – это последнее, чего я сейчас хочу.

Да, фантазировала, как оно будет с Муратом, но на этом всё. Решиться было очень сложно. А я почти решилась.

Хорошо, что почти.

Миленка пошла к гостям, оставив меня приходить в себя на кухне.

Напоила и свалила, – фыркают про себя.

Сюда то и дело долетает музыка и смех из гостиной. Они там веселятся. На самом деле, это хорошо, что Мурат уехал, не могу с ним пока сталкиваться. И что Кокорину увёз тоже хорошо. Марина такая бойкая, что могла бы при всех что-нибудь выкинуть. Оскорбить или высмеять. А я сейчас держусь из последних сил.

– Ой-ой-ой, мир вернись, – закрыв глаза, бормочу, ощущая себя, словно на карусели.

В целом состояние нормальное, но вот это головокружение сбивает с ног в прямом и переносном смысле.

Нужен воздух, – думаю я. – Но, чтобы выйти на улицу, надо пройти через гостиную? Не хочу туда… Не хочу показываться всем.

Нет! – моментально находится ответ на мой запрос. – Есть и другой путь!

Из кухни наружу ведёт ещё одна дверь. Чёрный вход, полагаю.

Пройти по прямой оказывается не так уж сложно, и дверь распахивается без всяких препятствий.

Прохладный весенний воздух конца мая врывается в мои лёгкие. На секунду я опять ощущаю головокружение. И какую-то странную невесомость. Но всё-таки пошатываюсь и упираюсь ладонью в кирпичную стену дома.

Участок вокруг коттеджа большой. Да и само здание немаленькое. Милена говорит, тут даже бассейн на минус первом этаже имеется. Не удивлюсь, если кто-то решит в нём поплавать.

Я такие дома, если честно, только на картинках в интернете и видела. Конечно, знала, что большинство моих сокурсников из обеспеченных семей, но, только приехав сюда, поняла, насколько богата семья Милены.

Хотя какая у неё семья: она да отец, то есть отчим.

Балует он меня, – как-то хвасталась она. – И ни в чём не отказывает.

В доме три этажа, отдельно стоит здание гаража для нескольких машин. А я иду к беседке. Она тоже кирпичная. Одна стена у неё сплошная, три других – открытые. Лишь колонны, подпирающие крышу, очерчивают границы.

Сажусь в плетёное кресло-шезлонг и закидываю ноги на лежак.

Веки сами собой закрываются. Так хорошо здесь. Спокойно. И тихо.

Хоть засыпай.

Дни сейчас жаркие стоят. На термометре чуть ли не тридцатник. Даже не верится, что каких-то три недели назад шёл снег.

На мне тонкий топик и юбка трапеция по колено. Зачем я так вырядилась? Хотела выглядеть красиво перед Муратом. Лучше бы джинсы и рубашку надела. То, в чём привыкла ходить. Но Милена сказала, что парни любят глазами. И когда у нас с Бойким завертелось, я внесла изменения в гардероб. Старалась одеваться женственнее. Думала, это поможет удержать его внимание.

Что ж… оказывается, не в одежде дело, а в том, что под ней.

Мама, конечно, не особо одобряла, эти перемены. По её мнению, мне стоило одеваться скромнее. Она постоянно говорит, что в университет я хожу учиться, а не задницей вилять. Обидно немного такое слышать от близкого человека.

И снова мама… что я ей скажу?

По новой погружаюсь в пучину самоуничижения. Ощущаю себя реально овцой, как выразилась Кокорина. Потому что только наивная овца могла решить, что парень, вроде, Бойкого мог ей заинтересоваться.

Что у парней в голове? Почему они изменяют? Почему не ценят?

Каким мудаком надо быть, чтобы поспорить на человека?

Чтобы затащить в кровать, переспать и бросить? Ведь Мурат именно так бы и поступил.

Жаль нельзя вернуться в прошлое, я бы в жизни с ним не связалась. Бежала бы прочь, как от огня. И не слушала убедительных речей Милены, что стоит обратить на Муратика внимание.

Теперь она настойчиво сватает мне Толю, как замену сорвавшемуся во все тяжкие Мурату.

Я накрываю лицо ладонями, стон срывается с губ. Голова плывёт. Я жмурюсь. К проблемам и сердечной боли, добавляется головная. В висках отдаётся стук сердца, а в ушах эхом звучит музыка, которая становится громче, словно в доме открыли окно.

Если честно, я не думала, что Милена позовёт так много народа. Считала, что у нас будет что-то вроде вечеринки для своих. Посидим, поболтаем, поиграем во что-нибудь, фильмы посмотрим. Мы и приехали сюда на трёх машинах. А потом народ вдруг начал подваливать.

Милена сказала, что отца нет и дом в нашем распоряжении. Редкая удача, как она выразилась.

– Леон улетел в Гамбург. У него там дела, так что надо ловить момент, – подмигнула она.

– Леон… – повторила я имя её отчима. – Прямо, как в фильме. Леон-киллер.

– Он именно что как киллер. Опасный и с ним лучше не связываться, – усмехнулась, кивая.

Прошлое и настоящее перемешиваются в моей голове.

На какое-то время я то ли засыпаю, то ли выпадаю из реальности. Потому что следующее, что я понимаю: чья-то рука настойчиво наглаживает моё бедро под юбкой.

Глава 5

Резко распахиваю глаза и вскакиваю с кресла. Но ощущение липких прикосновений никуда не исчезает. Ещё и голова кружится. Стало даже как будто бы хуже. Тело мне не принадлежит. Одурманенный алкоголем мозг хоть и соображает, но сигналы телу посылает с опозданием.

– Тихо… тихо… упадёшь, глупышка, – подхватывает меня Толя и крепко держит за талию.

Вертолётики, как их когда-то назвал Мурат, вращают Землю вокруг меня с бешеной скоростью.

И снова Мурат в моей голове. Никуда не делся. И страдания от его предательства не уменьшились.

Боже… больно-то как… Даже алкоголь не помог.

– Ты чего такая пуганная?

– Я заснула, – пытаюсь высвободиться из его навязчивых объятий. – А ты меня лапал!

– Не лапал я тебя. Ты просто сама ножки раздвинула, и я не удержался.

Он дёргает меня на себя и губами прижимается к уху. Зубы впиваются в мою мочку довольно ощутимо.

Я ойкаю и снова пытаюсь вырваться.

– Ты сама виновата, – продолжает он пороть ересь. – Ходишь, строишь из себя невинность. Глазками хлопаешь, попой виляешь. Я ж не мёртвый, у меня само на тебя встаёт.

– Райковский, ты переходишь любые грани.

– Никаких граней нет.

Мне каким-то образом удаётся высвободиться, у него в плену лишь моя ладонь. Пытаюсь уйти в дом, но меня шатает. Земля летит из-под ног. Я, кажется, ойкаю раз десять подряд. А Райковский хихикает противно так и часто.

– Пьяненькая Ульяна – это нечто.

– Я не пьяна. Да я бы и пьяной с тобой не стала. Пусти меня, пусти, говорю!

Начинаю дёргать свою руку на себя. Но Толя лишь смеётся ещё громче и ещё чаще. Его лицо выплывает, словно из туманной дымки перед моими глазами. Пивной запах неприятно бьёт в нос, когда его губы шлёпают один-два раза по моей щеке. И то потому что я выворачиваюсь, так бы он в рот мой впился.

Фу… противно как!

– Ну куда ты… куда ты… цену себе набиваешь. Не надо, Ульяшка. Мурат идиот, что тебя прошляпил. Ты такая сладкая девочка. Я тебя хочу. Вот, посмотри, какой он твёрдый.

Толя берёт меня за запястье и кладёт ладонь себе на пах.

Я подскакиваю как ужаленная, и бьюсь в его руках, пытаясь вывернуться, но в итоге оказываюсь пригвождённой к кирпичной стене беседки.

– Пожалуйста, пусти, – пытаюсь оттолкнуть руки, которые настойчиво задирают мне юбку, гладят бёдра. – Пожалуйста, Толь, я не хочу.

– Ты чего такая грустная, Ульяш? Ну изменил тебе твой Мурат. Я же рядом. Я могу утешить.

Липкие прикосновения и поцелуи, слишком крепкие, слишком болючие, терзающие мою шею, становятся невыносимыми. Мне плохо, силы закончились, а Райковский держит, словно в тисках зажимает.

– Не надо, Толь, ну пожалуйста, – хнычу.

Алкоголь, который я по дурости выпила растёкся по всему организму, проникая в каждую клеточку тела, и сделал меня лёгкой и безвольной. Я третий раз в жизни пробовала алкоголь. И впервые – такой крепкий. Голова кругом идёт. Это всё из-за Мурата. И его измены. Если бы я своими глазами их с Кокоревой не увидела, не поверила бы, что он на это способен.

– Ты такая сладкая, такая невинная, – шепчет Толя мне на ухо, придавливая к стене. – Вы с Муратом уже делали это? Он говорил, что ты не даёшь. Целка ещё? Да? Я буду аккуратным, обещаю. Тебе понравится. Я с целочками уже трахался. Раз и всё. Раз и всё. И больно не будет.

– Толь, я не хочу!

Не знаю, откуда силы берутся, но я всё-таки толкаю его в плечо довольно чувствительно.

– Да хватит ломаться, что ты из себя недотрогу-то строишь, а? – уже раздражённо.

Его ладони задирают тонкий топик, сжимают грудь, наглый язык врывается в мой рот. И тошнота подкатывает к горлу. В ушах лишь свист собственного дыхания и громкое пыхтение Райковского, пытающегося со мной совладать.

– Прекрати, ну прекрати, Толь. Ну не надо, пожалуйста. Не надо… пожалуйста, – мотаю головой.

Разве он слышит?

Слышит он только себя. Вернее, собственные мысли. Фантазии, где он идеальный любовник, а я только и жажду предложить ему себя.

Мне мерзко, отвратительно. Он сосёт и лижет мои губы. Горький привкус алкоголя у него во рту мне противен.

– Да ты расслабься. И не думай ты про Мурата. Он там Кокореву приходовал, пока ты внизу была, а ты чем хуже? Не маленькая уже.

От слов Райковского мне ещё гаже. Боль придаёт силы, и мне почти удаётся отлепить этого настойчивого идиота от себя. Настойчивого и опасного. Потому что вместе с болью накатывает паника. Толя меня не слушает. Трётся о меня пахом, упрямо кусает в шею и держит, словно в тисках.

Начинаю сопротивляться активнее.

– Нет, я не хочу! Пусти! Пусти!

– Хочешь, – рука его больно сжимает мою грудь и выкручивает сосок. – Хочешь, детка.

– Нет! – со слезами выкрикиваю. – Отстань. Отпусти. Пожалуйста!

Кажется, что эта пытка никогда не закончится, но…

Внезапно я свободна.

Настолько внезапно, что не могу устоять на ногах. Хватаюсь ладонями за кирпич, но не помогает.

Так и съезжаю вниз по стене, к которой Райковский меня прижимал.

– Что здесь, на хрен, происходит? – грозный властный голос звучит над моей головой.

Мне страшно поднять взгляд, потому что это голос мужчины. МУЖЧИНЫ. Не парня. Не кого-то из нашей тусовки. Голос суровый. Конкретный. Очень злой.

Райковский что-то там пытается ему объяснить, но получает короткое и хлёсткое:

– Пшёл вон отсюда!

Мысленно добавляю «щенок» и начинаю смеяться. Хотя мне, блин, совсем не смешно. Мне страшно и плохо. Очень плохо. В висках пульсирует так, что я понимаю, меня вырвет. Как пить дать вывернет прямо на кусты сирени возле беседки. Организм хочет вытолкнуть яд, который я в себя влила, и мне сложно сопротивляться.

Чужие горячие ладони накрывают мои щёки, ощупывают лоб, затем скользят на плечи, тянут бретельки топика вверх, возвращая одежду на место.