Следующая наша встреча произошла почти через неделю, и на этот раз режиссёром выступила сама московская погода. Небеса разверзлись внезапно и беспощадно. Ливень был такой силы, что дворники на машинах сходили с ума, а люди, застигнутые врасплох, метались по улице, как в плохом фильме-катастрофе. Мой зонтик, купленный за триста рублей в переходе, героически продержался ровно десять секунд, а потом вывернулся наизнанку и с позорным хрустом сломался, превратившись в жалкое подобие скелета летучей мыши.

Чертыхаясь и проклиная всё на свете, я бежала к своей машине на дальней парковке, тщетно пытаясь прикрыть голову сумкой. Вода уже хлюпала в туфлях, а тушь, я была уверена, живописно растеклась по лицу, превращая меня в печального Пьеро из дешёвого театра. Я уже почти добежала до своей спасительной «ласточки», когда рядом со мной резко затормозил огромный чёрный внедорожник, окатив меня новой порцией грязной воды из лужи. «Да что за день!» – мысленно взвыла я. Но тут тонированное стекло плавно поползло вниз. За рулём сидел Макс. Сухой, безупречный, и как всегда невозмутимый.

– Садитесь, Алина Викторовна, – его голос прозвучал на удивление спокойно, почти безразлично. – Не хватало ещё, чтобы мой ведущий дизайнер заболел из-за капризов московской погоды.

Я замерла, промокшая до нитки, с прилипшими ко лбу волосами. Вода стекала с меня ручьями прямо на асфальт.

– Ведущий? – переспросила я, пытаясь унять стучащие от холода зубы. – Я думала, что теперь являюсь почётным агрономом всея Руси по вашему личному распоряжению.

На его губах снова появилась та самая, почти неуловимая усмешка.

– Это не взаимоисключающие должности. Ваш аграрный проект показывает впечатляющие результаты. Садитесь.

Спорить было бессмысленно и холодно. Я плюхнулась на дорогое кожаное сиденье, с ужасом понимая, что оставляю на нём мокрые разводы, и с наслаждением ощутила тепло от включённой печки. Он молча тронулся и проехал те пятьсот метров, что отделяли нас от моей машины, под оглушительный шум дождя, барабанящего по крыше.

– Спасибо, – пробормотала я, уже открывая дверь.

– Считайте это инвестицией в «Плодородие», – бросил он, не поворачивая головы. – Мне нужен здоровый сотрудник на защите проекта.

После этих двух случаев Баринов начал избегать меня с ещё большим, почти фанатичным усердием. Он, казалось, готов был сделать крюк в два квартала, лишь бы не пересекаться со мной на обеде. И тут я поняла одну простую вещь: моя ирония и дурацкие шутки каким-то образом пробивали его ледяную броню. Но дело было не только в этом. Его пугали не мои слова, а обстоятельства. Лифт, ливень, тесные пространства – всё это выбивало его из привычной роли всемогущего босса и ставило в один ряд со мной. Наша холодная война всё больше напоминала странную, запутанную игру. Игру, где оба игрока до смерти боятся сделать следующий ход, потому что совершенно не представляют, к чему он приведёт.

* * *

Две недели я жила в режиме берсерка. Мой организм, кажется, окончательно отказался от стандартного топлива в виде сна и еды, переключившись на гремучую смесь из Американо, в промышленных количествах, сахара и чистого, дистиллированного упрямства. Проект «Плодородие», изначально задуманный Максимом Олеговичем как моё наказание за неспособность увидеть в нём потенциального «альфа-самца» в пятницу, неожиданно для него и, честно говоря, для меня самой, превратился в мой личный крестовый поход. В дерзкий манифест против серости, уныния и убийственной фразы «мы всегда так делали».

Я, чёрт возьми, сотворила целую философию из унылого логотипа и пакета с землёй. Захудалая аграрная компания преобразовалась в маленькую зелёную вселенную, в центре которой была простая, но до смешного важная идея. Идея о том, что даже самый задёрганный городской невротик, живущий в бетонной коробке двадцать на двадцать и видящий солнце только по выходным, имеет право на свой крошечный, но собственный кусочек живой природы.

Я безжалостно отправила в мусорную корзину мрачные полиэтиленовые мешки с аляповатыми колосками, которые кричали «привет из девяностых». Вместо них появились стильные крафтовые пакеты, которые не стыдно поставить на видном месте на кухне, рядом с модной кофемашиной. Убогий сайт с фотографиями неестественно улыбающихся пенсионеров, обнимающих гигантские кабачки, уступил место модному, минималистичному лендингу с ироничными текстами, понятными моему поколению.

Я даже разработала контент-план для социальных сетей, который сама бы с удовольствием читала. Посты в духе: «Твой фикус видел больше, чем ты думаешь. Удобряй его вовремя, он это заслужил» или «Базилик на подоконнике плюс сто к карме и вкуснейший песто к ужину». И как вишенка на торте набросала план партизанского маркетинга. Маленькие наклейки на горшках в цветочных магазинах: «Меня скоро купят. Надеюсь, у моих новых хозяев есть "Плодородие"».

Это было смело и, до безобразия дерзко. Это абсолютно не вписывалось в идеологию нашей конторы, которая привыкла двигаться вперёд с грацией и скоростью ледника, боящегося растаять. Я прекрасно понимала, что иду на войну. А что мне было терять, собственно? Оставалось только явиться в штаб главнокомандующего и торжественно объявить о её начале.

Собрав в кулак всю волю, остатки смелости и флешку с презентацией, я записалась к Баринову на приём. Пятница, три часа дня. Время выбрано со снайперской точностью: идеальный тайминг для экзекуции. До конца рабочего дня ещё останется пара часов, для неспешных сборов своих немногочисленных пожитков в картонную коробку из-под бумаги, а впереди целые выходные, чтобы рыдать в подушку, оплакивая загубленную карьеру и прощаясь с мечтой о той самой сумочке.

Когда я, постучав, вошла в его кабинет, он даже головы не поднял. Продолжал что-то сосредоточенно выстукивать на клавиатуре ноутбука, словно меня здесь и в помине не было. Его стол сиял привычной чистотой, атмосфера была наполнена холодным, неприступным официозом с нотками дорогого парфюма. Я почувствовала себя так, будто пришла на приём к хирургу, а не к начальнику, и сейчас мне будут без анестезии удалять рабочее место. Он заставил меня ждать почти целую минуту, вопиющее нарушение делового этикета и маленькая демонстрация власти, прежде чем захлопнуть крышку компьютера и наконец удостоить меня своим ледяным взглядом.

– Надеюсь, Алина Викторовна, ваше творческое уединение не отняло у вас слишком много драгоценного времени, – его тон мог бы заморозить мой недопитый кофе на рабочем столе в другом конце офиса. – У нас в компании, знаете ли, есть и другие, более приоритетные проекты.

«Знаю, – мысленно съязвила я. – Например, выбор нового оттенка серого для стен в переговорке "Синергия"».

Я молча присела на стул напротив и с лёгким стуком водрузила на полированную поверхность стола свой ноутбук. Ощущения были, как у тореадора, вышедшего на арену против разъярённого быка. Одно неверное движение и тебя поднимут на рога под вежливые аплодисменты коллег.

– Я работаю только с лучшими проектами, Максим Олегович, – ответила я, глядя ему прямо в глаза и растягивая губы в самой вежливой и самой неискренней улыбке, на которую была способна. – Вы же сами меня этому научили.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Он лишь едва заметно кивнул, словно давая понять, что представление можно начинать.

Что ж, шоу так шоу.

Я развернула к нему ноутбук и запустила презентацию. Говорила на удивление спокойно и уверенно, стараясь, чтобы голос не дрожал от смеси кофеина и праведного гнева. Я рассказывала не про химический состав и пользу для корнеплодов, в этом я всё равно ничего не понимала, а про эмоции. Про отчаянное желание современного человека что-то создавать своими руками в мире, где всё за него делают машины. Про потребность в контроле над своей жизнью, пусть даже это всего лишь контроль над тремя чахлыми кустиками базилика на подоконнике. Он слушал молча, с абсолютно каменным лицом, которое не выражало ничего, кроме вежливой, убийственной скуки. Я прямо видела, как он мысленно готовится разнести каждый мой слайд в пух и прах, он лишь ждал подходящего повода.

И я дала ему этот повод. Я переключила на ключевой слайд. На идеально чёрном фоне белыми буквами был написан новый слоган. Простой, ироничный и до боли понятный каждому, кто хоть раз в жизни пытался не дать умереть подаренному на день рождения кактусу.

«Плодородие. Заставь свой подоконник гордиться тобой».

Он замер. Я видела, как его взгляд буквально впился в эту фразу. В кабинете наступила пауза. Долгая, тяжёлая и звенящая. Казалось, я слышу, как в его голове щёлкают шестерёнки аналитического отдела. Он медленно протянул руку к мышке и сам начал листать слайды, внимательно, дотошно изучая макеты упаковок, примеры постов, эскизы сайта. Я молчала, дав ему возможность самому всё переварить. Сейчас любое моё слово могло стать роковым.

– Это… смело, – наконец произнёс он, и это слово прозвучало как начало приговора. – Даже слишком смело, Алина Викторовна. Вы вообще смотрели на нашу текущую целевую аудиторию? Это пенсионеры с дачами. Люди, которые десятилетиями покупают наш продукт в хозяйственных магазинах. А вы предлагаете мне разговаривать с ними на языке хипстеров с фикусами. Они нас не поймут.

Вот он, момент истины. Сейчас или никогда. Либо я его убеждаю, либо иду паковать коробку.

– А мы и не будем с ними разговаривать, – мой голос прозвучал на удивление твёрдо. – Они и так купят. По привычке. Потому что доверяют «качеству, проверенному временем» и совету соседки тёти Зины. Но они не растущий рынок. Это стагнация. Мы же не собираемся вечно продавать одно и то же одним и тем же людям? Это путь в никуда. Вы же сами на первом же совещании говорили про новые KPI, про захват рынков, про агрессивную стратегию. Так вот же он, новый рынок! – я позволила себе слегка наклониться вперёд, вкладывая в слова всю свою страсть и двухнедельный недосып. – Это мы с вами. Городские невротики от двадцати пяти до сорока. Люди, которые работают в таких же офисах, как наш. Которые заказывают еду на дом, но при этом мечтают вырастить свой собственный, экологически чистый укроп и почувствовать себя творцами. Мы продаём им не удобрения! Мы продаём им мечту и ощущение контроля. Маленькую победу над хаосом мегаполиса. И они готовы за это платить. Гораздо больше, чем пенсионеры за мешок земли.

Он оторвал взгляд от экрана и посмотрел прямо на меня. И в его глазах больше не было ни скуки, ни холодного раздражения. Там появился вполне себе здоровый интерес. Он смотрел на меня так, будто впервые увидел меня, словно и не было караоке и шкафа. Теперь я была для него равным игроком. Он увидел мою логику. И его холодная, расчётливая броня управленца дала трещину под напором моего дерзкого, но продуманного креатива.

Он очень медленно опустил крышку моего ноутбука, словно ставя точку в этом раунде нашей дуэли.

– Хорошо, – произнёс он после очередной убийственной паузы. – У вас есть неделя, чтобы подготовить полное бизнес-обоснование. С цифрами, прогнозами по охватам, стоимостью привлечения клиента и потенциальной прибылью. Я подключу к вашему проекту маркетологов, они помогут с расчётами. И если ваши цифры окажутся так же убедительны, как ваша… наглость, – он сделал едва заметную паузу, словно подбирая единственно верное слово, и на его губах промелькнула тень той самой усмешки, от которой у меня по спине пробежал холодок, – я дам этому зелёный свет.

«Этому». Не «проекту», не «вашей идее», а «этому». Безликое местоимение, которое в его устах прозвучало для меня как самая высокая похвала из всех возможных. Это была победа. Маленькая, предварительная, но от этого не менее сладкая.

Я молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова, чтобы не испортить момент дурацким писком, встала и, забрав ноутбук, направилась к двери.

– И, Алина Викторовна… – его голос остановил меня уже у самого порога.

Я обернулась. Он всё так же сидел за своим столом, но смотрел уже не на меня, а куда-то в сторону окна, на серый московский пейзаж.