– Товарищ полковник, – я обратилась к Сидорчуку, понизив голос. – Мне нужно знать содержание похищенных документов. Это может быть мотивом. Шантаж?

Лицо Сидорчука пошло пятнами. Он подошёл ко мне вплотную, обдав запахом дорогого табака и паники.

– Истомина, если ты хоть раз спросишь меня, что я там написал, я тебя уволю. Нет, я тебя расстреляю, а потом уволю. Ты должна найти эти бумажки. Не преступников, плевать на них! Бумаги! Перехватить, сжечь, съесть, мне всё равно. Но чтобы ни одна строчка не попала в прессу. Ты меня поняла?

– Так точно, – козырнула я, чувствуя, как внутри закипает профессиональный азарт пополам с брезгливостью. – Найти и уничтожить. Операция «Цензура».

– Иди работай! – рявкнул он и тут же схватился за сердце. – Ох… Валидол есть у кого-нибудь?

Пока Сидорчука отпаивали кораллом, я отошла к стажёрам. Лиза ползала под столом мэра, что-то высматривая с лупой, откуда у неё лупа?.

– Ну что? – спросила я.

– Светлана Игоревна, смотрите! – Лиза вылезла из-под стола, держа в руках какой-то предмет двумя пальцами, как дохлую мышь. – Нашла! Под стулом прокурора.

Это была пробка от шампанского. Но не простая. На ней фломастером был нарисован смайлик. Грустный.

– Улика? – с надеждой спросила Лиза.

– Мусор, – отрезала я. – Прокурор от нервов рисовал, пока сочинение писал. Лебедев, что у тебя?

Коля стоял у окна и задумчиво вертел в руках один из листков с «черновиком».

– Интересная бумага, Светлана Игоревна. Самая дешёвая, «Кондопога», желтоватая. В магазинах такую уже редко встретишь, сейчас всё белое, офисное. Это из старых запасов. Школьных или библиотечных. И ручки… – он поднял одну из синих ручек. – «Erich Krause», модель R-301. Классика. Любимое оружие учителей. Пишет мягко, не мажет, хватает на проверку трёхсот тетрадей.

– К чему ты клонишь?

– К тому, что это не спонтанный налёт, – Коля поправил очки. – Это методически подготовленная акция. Они принесли свои инструменты и знали психологию жертв. Посмотрите на них. Они не напуганы насилием. Они раздавлены авторитетом. Кто может заставить мэра чувствовать себя двоечником?

– Учительница первая моя? – хмыкнула я.

– Именно. И ещё… – Коля указал на пульт управления кондиционером на стене. – Температура в зале +18. Обычно на банкетах делают теплее. А тут свежо. Чтобы мозги лучше работали. Стандарт СанПиНа для учебных классов.

– Ты хочешь сказать, что нас ограбили педагоги-методисты? – я скептически оглядела зал. – Банда «МарьВанна»?

– Я хочу сказать, что в этом деле больше литературы, чем криминала, – философски заметил Коля.

В этот момент дверь подсобки с грохотом распахнулась. Оттуда вывалились трое охранников – здоровенные лбы в чёрных костюмах. Вид у них был виноватый и слегка осоловелый. От них разило не элитным виски, а чем-то подозрительно напоминающим клофелин.

– Мы… это… – начал старший охраны, глядя в пол. – Там бабушка была… Снегурочка. Она сказала, угостит. Настойкой на кедровых орешках. Мы только по глоточку…

Сидорчук взвыл раненым бегемотом.

– Убрать! – заорал он. – Убрать этих алкоголиков с глаз моих! Истомина, почему ты ещё здесь?! Я дал приказ! Ищи мои мемуары!

– Уходим, – скомандовала я своим «птенцам». – Здесь ловить нечего, кроме нервного тика. Нам нужно на воздух. Там, где следы не пахнут омарами.

Мы вышли из душного зала в холодный коридор.

– Светлана Игоревна, – тихо спросила Лиза, пряча свою лупу. – А что, правда, если эти сочинения опубликуют, будет плохо?

– Лиза, – я остановилась и посмотрела на неё. – Если эти сочинения опубликуют, в городе сменится власть, половина сядет, а мы останемся без работы. Но зато это будет самое честное чтиво года.

– Так может… не стоит торопиться их искать? – хитро прищурилась она.

– Сафонова, ты сейчас рассуждаешь как анархист, а не как младший лейтенант. Искать будем. Но… – я усмехнулась. – Как говорится, поспешай медленно. У нас ещё осмотр периметра, проверка камер и опрос свидетелей. Дел по горло. А почта России, как известно, работает непредсказуемо.

– Понял, – ухмыльнулся Коля, захлопывая ноутбук. – Включаю режим «тщательной имитации бурной деятельности».

– Вот и молодец. А теперь на улицу. Искать следы Деда Мороза. Надеюсь, он уехал не на оленях, а на чём-то, что имеет регистрационный номер.

Мы вышли в морозную ночь. Операция по спасению репутации городских грешников переходила в активную фазу. Но запах страха и дешёвых чернил, казалось, въелся в мою кожаную куртку намертво.

Глава 4. Адские показания

Никто не врёт так самозабвенно, так вдохновенно и так бездарно, как напуганный чиновник, у которого рыльце не просто в пушку, а в целом сугробе. Я стояла посреди банкетного зала ресторана, глядя на «цвет нации» города Подольска, и чувствовала себя воспитательницей в детском саду для особо одарённых детей, которые только что коллективно разбили дорогую вазу и теперь дружно утверждают, что это сделала пробегавшая мимо кошка.

Только вместо вазы была их репутация, а вместо кошки Дед Мороз с уклоном в социал-дарвинизм.

– Так, – я постучала ручкой по чистому листу протокола. Звук получился гулким и неприятным. – Давайте ещё раз. И желательно в одной тональности, а то у вас показания расходятся, как ноги у пьяной балерины.

Я перевела взгляд на мэра. Аркадий Петрович уже немного пришёл в себя, выпил воды и теперь пытался вернуть себе привычный лоск «отца города». Правда, мешал кусок петрушки, прилипший к смокингу, и нервный тик левого глаза.

– Светлана Игоревна, вы драматизируете, – мэр растянул губы в улыбке, от которой веяло могильным холодом. – Ну какие заложники? Какой захват? Это был… перформанс! Новогодний сюрприз! Зашли артисты, поздравили, раздали, так сказать, ментальные подарки…

– Ментальные подарки, – повторила я, записывая. – В виде принудительного изъятия средств связи и блокировки выходов шваброй. Оригинально. А что вы делали сорок минут в тишине? Медитировали?

– Мы… наслаждались моментом! – вклинился прокурор Виктор Викторович. Он потел так интенсивно, что под ним скоро должна была образоваться лужа, в которой можно разводить карпов. Он ослабил узел галстука и судорожно вытирал лоб салфеткой. – Это был, знаете ли, иммерсивный театр. Сейчас это модно. Погружение в атмосферу детства. Нас попросили вспомнить школьные годы…

– И написать сочинение, – подсказала я.

Прокурор побледнел и закашлялся.

– Э-э-э… Ну, это была шутка! Аниматоры, понимаете? Неудачная шутка плохих аниматоров. Мы, конечно, подыграли. Чтобы не портить праздник. Написали там всякую ерунду… Ха-ха! Про то, как в детстве яблоки воровали. Смешно же?

– Обхохочешься, – буркнул Коля, который стоял у стены и сканировал лица присутствующих через какое-то приложение на смартфоне. – У вас, гражданин прокурор, пульс сто сорок. Для воспоминаний о яблоках многовато. Либо яблоки были из сада президента, либо вы врёте.

– Ты как разговариваешь со старшим советником юстиции, щенок?! – взвизгнул прокурор, но тут же осёкся, встретившись взглядом с Сидорчуком.

Мой начальник сидел, ссутулившись, как побитый боксёр в углу ринга. Его лицо из багрового стало землистым. Он молчал, но это было то самое молчание, которое бывает перед взрывом ядерной боеголовки.

– Товарищ полковник, – я повернулась к нему. – Вы же понимаете, что я не могу оформить это как «визит аниматоров»? Сработала ваша тревожная кнопка. Группа захвата выехала. Мне нужно основание. Либо мы пишем заявление о похищении документов и незаконном лишении свободы, либо я пишу рапорт о ложном вызове, и вы платите штраф. И, боюсь, штрафом тут не отделаешься.

Сидорчук медленно поднял на меня глаза. В них плескался такой первобытный ужас, смешанный с яростью, что мне стало не по себе.

– Какой штраф, Истомина? – прошипел он. – Ты хоть понимаешь, что произошло? Это не аниматоры и не хулиганы.

Он встал. Стул с грохотом отлетел назад.

– Это покушение! – заорал он так, что хрустальные бокалы на столе жалобно звякнули. – Это спланированная, циничная атака на основы государственности! На вертикаль власти! Эти… эти двое в костюмах… Они же психологические террористы! Они топтали наш авторитет своими валенками!

– Так что они заставили вас писать, Семён Петрович? – тихо, но настойчиво спросила я. – Если это атака на государство, то документы, которые они забрали государственной важности? Секретные сведения? Коды запуска ракет? Планы эвакуации при нашествии зомби?

В зале повисла тишина. Мэр втянул голову в плечи. Судья, до этого молчавшая, вдруг всхлипнула и закрыла лицо руками.

– Я не могла иначе… Она так смотрела… У неё указка была… как у моей мамы…

– Кто «она»? – я подалась вперёд.

– Снегурочка! – выдохнула судья. – Она сказала: «Пиши, Валя, пиши правду, а то Дедушка Мороз рассердится и заморозит твои счета на Кипре». И я написала! Я всё написала! Про тот приговор по делу застройщика… Про дачу… Про шубу…

– Молчать! – рявкнул мэр, подпрыгивая на месте. – Валентина Ивановна, у вас истерика! Вы бредите! Никакой дачи нет! И шубы нет! Это метафора!

– Метафора из норки? – уточнила Лиза, которая всё это время старательно конспектировала этот бред в свой блокнот. – Красиво.

– Истомина! – Сидорчук стукнул кулаком по столу, да так, что опрокинул соусницу. Красный соус «ткемали» брызнул на его белоснежную рубашку, создавая эффект свежего пулевого ранения. – Заткни своего стажёра! Слушай приказ!

Он навис надо мной, дыша перегаром и паникой.

– В протоколе пишешь: «Группа неустановленных лиц, под видом культурно-массового мероприятия, совершила акт мелкого хулиганства». Украли… – он лихорадочно огляделся, – …украли личные вещи!

– Какие? – я демонстративно подняла ручку.

– Салфетки! – выпалил мэр. – Коллекционные! С монограммами!

– И ложки! – подхватил прокурор. – Серебряные!

– И мои… мои творческие наброски! – выдавил Сидорчук, краснея до корней редких волос. – Я стихи пишу, в стол. Патриотические. Вот их и украли.

Я посмотрела на них. Четверо взрослых, облечённых властью людей. Они готовы были признать себя идиотами, жертвами ограбления века, потерпевшими от рук сумасшедших фанатов поэзии – кем угодно, лишь бы не признать правду.

– Значит, стихи, – медленно произнесла я. – Патриотические. И про дачу на Кипре – это тоже рифма такая была? «Кипр – клипер»?

– Не твоё дело, майор! – огрызнулся Сидорчук. – Твоё дело найти этот мешок. Перехватить! Изъять и уничтожить! Если хоть одна строчка из этих «стихов» попадёт в газеты или в интернет…

Он не договорил, но я и так поняла. Если эти «сочинения» всплывут, то Подольск останется без руководства быстрее, чем Титаник без пассажиров. Там, на этих вырванных из тетрадок листках было много чего интересного. Все взятки, откаты, «решённые вопросы» и маленькие грязные тайны большого города. И написали они это сами. Собственноручно. Под гипнозом страха перед чем-то, что было страшнее прокуратуры – перед совестью, воплощённой в образе школьной училки.

– Коля, – я повернулась к стажёру. – Свидетели врут. Потерпевшие путаются в показаниях. Начальство в неадеквате. Всё как мы любим.

– Классика, Светлана Игоревна, – кивнул Коля. – У прокурора давление уже сто шестьдесят. Если мы их сейчас не отпустим, у нас будет четыре трупа от инсульта.

– Граждане начальники, – я захлопнула папку. – Расходимся. Езжайте домой, пейте валерьянку. Мы будем искать ваших… коллекционеров стихов. Но учтите, если вы мне сейчас соврали про содержание бумаг, и я, не зная, с чем имею дело, вляпаюсь в историю… я сама напишу сочинение. На тему «Как я провела расследование». И отправлю его прямиком в Москву.

Мэр поперхнулся водой. Сидорчук посмотрел на меня взглядом, в котором смешались ненависть и мольба.

– Ищи, Света, – хрипло сказал он, впервые за вечер назвав меня по имени. – Просто найди. Ради Христа. И ради моей пенсии.