– Не знаю, – ответил Николай, желая не смотреть, но в то же время не имеющий возможности отвести взгляд от стоявшей за ними к ним спиной светловолосой женщины, одетой в длинное, белое платье.

Не оборачиваясь, мужики стали медленно двигаться в сторону, приближаясь к выходу.

– Стой, – сказал Николай Митьке, который уже переступал порог комнаты, – а шкатулка?

Коля зашагал к комоду, на котором стояла шкатулка, и лежал приготовленный для нее мешок, и он уже почти дошел, когда услышал какой-то шорох. Он посмотрел вбок, туда, где висело зеркало, в которое он глядел несколько мгновений назад, и увидел, как из-за позолоченной рамы, обхватывая ее тонкими, бледными пальцами, выбирается рука. Николай закричал на всю комнату, указывая в сторону зеркала пальцем. Митька же хотел посмотреть туда, но не успел: его словно что-то затянуло в коридор, громко хлопнув перед его носом дверями. Замок, который они с Колей несколько минут назад сломали, громко щелкнул.

– Нет, – проговорил Митя и принялся дергать резную ручку. – Коля! – закричал он. – Николаша! Коля! Не дури! Отворяй!

Но Коля не отвечал, как бы громко его ни звал Дмитрий.

– Потеряли кого? – раздался откуда-то со стороны старческий голос.

Митька взмахнул руками, отпрянул от двери и снова принялся креститься. Он посмотрел вправо – никого, повернул голову влево и увидел в коридоре в нескольких метрах от себя сгорбленную старуху, что смотрела прямо на него. От испуга Митька попятился, но врезался спиной в стену и повалился на пол. Старуха медленно перебирала своими старыми ногами, приближаясь к нему.

– Потеряли кого, любезный? – повторила она.

На ней было надето длинное, черное, пышное, траурное платье, на голове седая копна волос была уложена в прическу, на шее висели бусы, которые, несмотря на чувство опасности, все же привлекли внимание Дмитрия, но больше всего его удивили глаза бабки – казалось, она не могла ими видеть, ведь они были полностью белыми, и все же она уверенно шагала по красной ковровой дорожке.

– Сгинь! – крикнул ей Митя, поднялся на ноги и побежал в обратную сторону – ту, с которой они и пришел вместе с Николаем, но сделав всего несколько быстрых шагов, Митька остановился как вкопанный и заорал пуще прежнего: жуткая старуха снова стояла прямо перед ним.

– Вас что, не учили манерам, молодой человек? – по-стариковски спросила его бабка, и Митя понял, что еще его так в ней пугало: ее кожа была не просто морщинистой и бледной, она была мертвенно-серой. Редкие зубы во рту старухи, которые выглядывали из-за тонких, белых губ, были желтого цвета, а, оказавшись теперь так близко к этой бабке, взявшейся здесь не пойми откуда, Митька почувствовал, как от нее противно воняло. И вонь эта была не чем иным, как трупным смрадом.

– Катенька, – вдруг сказала старуха, глядя, казалось, куда-то в сторону, – ты только посмотри, милая моя, какие нынче пошли гости.

– Время такое, дорогая Елизавета Никитична, – произнес приятный, женский голос за спиной у Дмитрия. Он обернулся и увидел прелестную молодую женщину в белом платье, со светлыми локонами, что спадали ей на плечи и грудь, и с грустными зелеными глазами. – Митенька, – сказала она и протянула бледные руки, – куда же ты так бежишь? Неужто от меня?

Митя не знал, что ответить, лишь стал пятиться к стене.

– Нехорошо, любезный, ох, как нехорошо, – пробормотала старуха, протянув вперед морщинистую руку с покрученными пальцами. – Это был мой подарок Андрюше, а вы так бесчестно его себе присвоили.

Митька, когда понял, о чем говорит бабка, принялся быстро проверять свои карманы и, нащупав серебряный портсигар, тут же извлек его и протянул старухе.

– Верни на место, – вмиг изменившимся злобным голосом сказала молодая женщина, – верни туда, где взял.

– Хорошо, – дрожащим голосом пробубнил Дима, – хорошо. Сейчас же верну. Туда?

Он указал в сторону, где располагалась комната графа, в которой Николай и нашел портсигар.

– Я отнесу, да? – пытаясь улыбнуться, снова спросил Митя и стал медленно двигаться по направлению к покоям Аронова Андрея, супруга Екатерины.

Сделав несколько шагов под пристальным наблюдением двух мертвых графинь: Екатерины и Елизаветы, Митя почти поверил в то, что сейчас сможет уйти от них, однако, как только он повернулся к ним спиной, прямо перед ним снова оказалась молодая графиня, но в этот раз вместо ее милого личика была пустота, и Митька не мог понять, как это: он смотрел туда, где было женское лицо, но не видел ничего, кроме черноты, которая, казалось, засасывала его в себя.

– Графиня, – только и сказал он. Глаза его округлились, горло сдавило что-то, чего он не видел. Не имея возможности ни пошевелиться, ни сделать вдох, Митя, осознавая, что это последнее, что он видит в своей жизни, смотрел в темную пустоту, что поглощала его. Сосуды в глазных яблоках стали лопаться, что-то лопнуло в голове. Из глаз, носа и ушей тонкими струйками потекла кровь, после чего Митька упал замертво.

Бледные, тонкие, женские пальчики забрали из грязных рук простого мужика серебряный портсигар.

Сашка жевал мягкое, прошлогоднее яблоко, лениво обследуя полупустые комнаты второго этажа дворца.

– Скукота, – сказал он, выбрасывая на пол ящики одного из комодов. – Тряпки, тряпки, тряпки…

– У меня здесь фотокарточки в рамках, – довольно прокомментировал свои находки Гаврила, после чего разбил стекло, выбросил черно-белую фотографию, а серебряную рамку затолкал в мешок. – Тут еще книги какие-то…

– Что за книги? – спросил Сашка, примеряя на себя относительно новый мужской пиджак, что висел в шкафу.

– А почем мне знать? – буркнул Гаврила, бросая книжки в мешок к рамкам, – я же грамоте не обучен.

– А какой с нее прок? С грамоты той… Я вот немного читать умею. И что? В правители заделаться теперича?

– Э, брат, не скажи, – ответил Гаврила. – Ребятишек своих я в школу отправил. Пущай хоть они читать да писать научатся. А мне уже без надобности… В детстве батя лупил, чтобы я коровник чистил, а книжек дома отродясь не было. Если Миша разрешит, возьму одну из этих своим домой.

– Там внизу целая библиотека, – махнул рукой Саша, – что-то, да прихватишь.

Мужики вышли из комнаты, которая когда-то служила во дворце гостевой, направились к следующей, но, в отличие от предыдущих, она была закрыта на ключ.

– Ломай, – улыбнулся Сашка, и Гаврила, мужик крепкий и здоровый, приложился к двери плечом.

– Ох и пыльно же здесь, – закашлял Александр, – такое впечатление, что сюда не входили лет сто, а то и больше.

– Больше, – сказал Гаврила, что подошел к женскому туалетному столику, – я хоть читать и не умею, считать-то кое-как пришлось научиться. Погляди, что здесь написано?

Он протянул Сашке маленькую черную тетрадочку, на первом листе которой красивым почерком был написан год: «1742».

– Да это дневник! – удивился Сашка.

– Дневник? – сведя брови, переспросил его Гаврила. – Это что такое еще?

– Барышни и всякие графы, подобные тем, что жили здесь, в такие тетрадки записывали свои страдания и муки сердечные, – расхохотался Саша. – Другим-то они поди не маялись, несчастные. Не то, что ты в своем коровнике.

– А ты откуда знаешь о таких вещах? – ухмыльнулся Гаврила.

– Да сестра моя все себя фрейлиной при императрице представляла в детстве, все мечтала при дворце оказаться. Вот она мне и рассказала. А уж откуда она это прознала – почем мне знать?

– И что в этом дневнике написано? – спросил Гаврила.

Сашка уставился в тетрадку, пытаясь разобрать слова, выведенные почти двести лет назад женской рукой.

– Але… Александра! – радостно прочитал он по слогам. – Барышню, что это писала, звали, как и меня.

– Вот радость-то какая, – снова ухмыльнулся Гаврила и тронул высохшие цветы, что, покрытые толстым слоем пыли, стояли в вазе – они тут же рассыпались в пыль. – Это все, что ты смог прочитать? Тоже мне – грамотей… Ладно, клади в карман. Потом разберемся с твоей Александрой. Если ее комната была закрыта столько лет, как знать, может быть, здесь осталась не только тетрадка…

В том же ящике туалетного столика, где лежала черная тетрадка, Гаврила нашел женское зеркальце, протерев от пыли которое, он тут же положил в свой мешок. В шифоньере Сашка нашел два женских наряда, изъеденных молью. Всюду в комнате висела паутина, в которой были высохшие тельца мух и пауков, когда-то на них охотившихся. Поглядев на постель, Сашка скривился и сказал, что в хлеву, в котором он раньше спал, было чище, чем здесь.

– Допустим, графы, князья или кто здесь хозяйничал… – размышлял Гаврила. -Допустим, они уехали даже два года назад. Но эта комната была закрыта намного раньше, и все эти годы ее не открывали. Почему?

– Саша… – раздался женский голос.

– Ты это слышал? – спросил Гаврилу Сашка. – Мне же не показалось? Меня кто-то позвал?

– Саша…

– Не показалось, – ответил Гаврила и, положив мешок на пол, направился к двери, чтобы выглянуть в коридор.

– Моя Саша… – снова проговорил тот же женский голос, и мужики, выглядывая в коридор, поняли, что та, что это сказала, находилась в этот момент за их спинами в комнате, а вовсе не снаружи. Обернувшись, они оба охнули и, словно сговорившись, перекрестились.

– Барыня, – сглотнув ком в горле, проговорил Гаврила, – вы как здесь оказались?

Выпучив глаза, он смотрел на девицу, что сидела на той грязной постели, отвернутая от них с Сашкой. На ней было белое платье и полупрозрачная фата, покрывающая лицо и светлые, распущенные волосы.

– У меня был гребень, – нежным голосом проговорила девица, никак не реагируя на мужиков, что крестились за ее спиной, – это был подарок отца: слоновая кость и драгоценные камни… Мой любимый гребень. Но я не нашла его. Его нет во дворце. Моя милая, моя дорогая Саша… Вероятно, он остался у нее. Верно… Ведь я сама его ей и отдала…

Вдруг девица повернулась, посмотрела на Гаврилу с Сашкой, улыбнулась и спросила:

– А вы не видели Сашу?

– Ну, я Саша, – довольно заулыбавшись, ответил Сашка и зашагал вперед. О том, что той девицы, что сидела на пыльной постели, там не было еще минуту назад, он уже не думал…

– Нет, – смутилась девица, – моя Саша – это Александра. Это ее комната. Я прихожу к ней каждый день, а ее нет… Куда она ушла? У нее же мой гребень…

– Барыня, – кланяясь и вспоминая, как ранее, до революции, подобало обращаться к лицам высших сословий, спросил Гаврила, все еще стояв, где и стоял, – простите, а как вы могли к ней приходить каждый день, ежели комната эта была закрыта, и тут, как мы видим, давно уж никто не бывал?

Девица встала, не сводя с него своих зеленых глаз, сокрытых за полупрозрачной фатой. Пройдя мимо Сашки, она, не обратив на него никакого внимания, подошла вплотную к Гавриле.

– Я вхожа в каждую из этих комнат, – прошептала она ему на ухо, и от холода, что шел от ее ланит, по шее взрослого мужика побежали мурашки. – Я могу пройти туда, куда захочу, – продолжила нашептывать ему девица. – Это мой дом, и он останется моим навеки. И замки мне не помеха. И тебе не помеха. Потому ты прямо сейчас пойдешь вниз, выйдешь во двор, обойдешь его, обойдешь часовню, сорвешь замок на склепе, войдешь туда и присоединишься ко мне. Ты будешь со мной, даже если будешь испытывать голод, даже если замерзнешь или один из членов тела твоего не будет более слушаться тебя – ты останешься там со мной.

– Да, графиня, – ответил Гаврила и, развернувшись, зашагал вниз исполнить волю своей госпожи.

– Гаврила! – закричал ему вслед Сашка. – Эй, ты куда! Постой! Что ты ему сказала, ведьма?

Графиня обернулась, и Сашка замер на месте: под ее фатой была пустота.

– Лицо… – проговорил он. – Твое лицо…