Графиня (страница 5)
Бледные руки подняли полупрозрачную белую фату, и Сашка, глядя в черноту, которая страшила и манила одновременно, упал перед графиней на колени. Графиня же, склонившись, коснулась своей рукой заросшего грязной, редкой бородой подбородка и приблизила его к себе. Сашку затрясло: он видел, как что-то светлое просачивалось сквозь его лицо, он понял, что его душу засасывала та темнота, та черная пустота, которая и являлась самой графиней, но видел он это словно со стороны, как если бы стоял рядом. А потом его тело упало замертво, а графиня, что высосала из него всю его жизнь, выпрямилась и, выйдя из комнаты, закрыла за собой двери, лишь взмахнув рукой.
Душа Сашки, ничего не успев понять, осталась стоять рядом со своим телом в грязной, пыльной комнате, в которую никто не входил почти двести лет. А Гаврила тем временем, голыми руками сорвав замок с фамильного склепа семьи Ароновых, растягивая на своем лице дурацкую улыбку, улегся на каменную крышку гроба Екатерины Ароновой. Он лежал там так же, как в далеком тысяча семьсот сорок втором году лежал Андрей Аронов: вдовец, только-только похоронивший здесь молодую супругу. Однако графа тогда от верной смерти спас его камердинер. Гаврилу же спасать было некому…
– Вот это красота! – сказал Пашка, тот, что был помоложе и посветлее.
– Ничего красивого в этом не вижу, – недовольным голосом ответил второй Павел: тот, что был старше с черными кудрями на голове. – Книжки… Что в них такого?
– Ты представляешь, какую можно библиотеку открыть, если собрать все книги всяких царьков в одном месте?
– Не представляю, – томно ответил Павел. – Давай вернемся в эту комнату потом. Тут слишком много. Можно сразу кобылу с телегой завозить и грузить, ежели телеги хватит.
– Да… Любило это семейство читать, – мечтательно произнес Пашка, разглядывая стеллажи и бесчисленное количество книг на них. – Я бы прочел все эти книги.
– А ты где так читать-то полюбил, ученый ты наш? – расхохотался второй мужик, после чего высморкался прямо на пол.
– Бабушка моя работала у одних богатых, знатных людей гувернанткой, – ответил Пашка, листая томик в красном переплете, – вот она меня с детства грамоте-то и обучила. Барин тот, чьих детей она учила, много ей книг подарил в свое время. Вот я всех их и перечитал.
– Барины, гувернантки, графья, князья, прочая срамота… тьфу! – Павел сплюнул себе под ноги. – Власть должна быть у народа, понял?
– Так это когда было… – стал оправдываться Пашка. – Тогда ж еще император был…
– Был да сплыл, – снова захохотал второй Павел. – Пойдем на кухню. Там уж точно есть чем нам поживиться. И я не про еду, балбес ты вечно голодный.
Он засмеялся и отвесил Пашке подзатыльник, словно тот был его сыном. Пашка же, будучи на голову выше старшего тезки, недовольно посмотрел на него.
– Дурак ты, дядя Паша, – сказал он и вышел из библиотеки, – дураком и помрешь, – добавила Пашка, уже идя по коридору первого этажа дворца.
Но ни до столовой, ни до кухни оба Павла не дошли: они остановились рядом с высокими дверями, украшенными всевозможными резными узорами, покрытые позолотой. Потирая руки, Павел толкнул двери, и те со скрипом распахнулись.
– О-хо-хо! – прокричал старший Павел, на что в ответ по огромному, пустому залу ему прокричало его же слова эхо. – Бальный зал? Или как он у них назывался… Ты у нас умный, ты скажи.
– Что там? – не реагируя на старшего товарища, проговорил Пашка и направился к стене, на которой висело несколько картин, накрытых белыми простынями. Без труда дотянувшись до ткани, он сорвал их все и отошел на несколько шагов назад, чтобы изучить портреты, что открылись перед ним. – Они прекрасны, – только и проговорил он. Павел же, что стоял рядом, посмотрел на тезку, как на полного дурака и направился к камину в конце огромного зала, на котором заприметил не накрытые и неубранные серебряные подсвечники.
– А вот и моя добыча! – довольно прохрипел он, пока Пашка любовался портретами.
На первом портрете был изображен немолодой мужчина: несомненно, граф, что было видно и по его одежде, и по его выправке, и даже взгляду. Далее висел портрет пожилой женщины в черном, траурном платье. На ее голове седые волосы были уложены в высокую, красивую прическу, а поверх платья лежали бусы из белого жемчуга. Пашка предположил, что эта пожилая дама – супруга мужчины, что был изображен на первом портрете, но по той причине, что она выглядела значительно старше, к тому же была одета во все черное, он догадался, что ее супруг – граф, умер намного раньше своей жены. Далее было два портрета, на которых были изображены мужчины, что были похожи между собой, а так же, как догадался Пашка, на своих родителей, изображенных на первых двух полотнах. Обоим мужчинам на вид было не больше сорока лет, но во взгляде каждого из них читалось благородное происхождение. И, хотя Пашка уже привык к тому, что благородство, которым не так давно гордились многие, теперь упразднено и считается чем-то надуманным и порочным, интеллект, который читался в глазах каждого, кто был изображен на этих портретах, нельзя было не заметить. По крайней мере, ничего подобного в глазах своего старшего тезки Пашка ни разу не замечал.
На последнем портрете была изображена Она… Кто Она? – он не знал. Просто Она. Ему было этого достаточно. И Она была прекрасна: вьющиеся, белокурые локоны, скрепленные на затылке гребнем, инкрустированным драгоценными камнями, зеленые глаза, милый, маленький носик, приятная улыбка, открытое белое платье и нежная шея. Она была молода и красива. Внешне Она не была похожа ни на кого из тех, чьи портреты висели рядом с ней, и Пашка понял, что Она – супруга того, чей портрет висел подле ее. И внутри молодого человека проснулась жгучая ревность, словно тот граф, чьим взглядом он восхищался минуту назад, украл ее у него, украл его любовь, его единственную.
– Ну, че вылупился? – толкнул его пальцем в спину Павел. – Снимай давай. Заберем. Рамы уж точно дорогие.
– Ее гроб стоял в этой комнате, – вдруг произнес Паша, сам не понимая, что говорит. – Он стоял вон там, – он обернулся и показал пальцем в центр зала. – И гребень был тогда еще при ней.
– Что ты несешь? – с недоумением поглядел на него товарищ. – Совсем сбрендил? Картины, говорю, снимай! Да в телегу неси.
– Нет, – ответил Пашка. – Нельзя.
– Дай сюда, бестолочь, – оттолкнул тезку мужик и направился к стене, где висели портреты. – Что за чертовщина? – вдруг выругался он, сделав всего пару шагов и остановившись словно вкопанный.
– Она ушла от него, – вдруг заулыбался Пашка, – ушла! Ушла от него ко мне!
Он радостно смотрел на портреты и тянул улыбку до ушей, видя, что на крайнем, пятом портрете никто не изображен – лишь черный холст.
– Куда баба делась? – проговорил Павел, бросив у своих ног мешок с подсвечниками. – Только что же тут была, а уже нету. А, Пашка? – он повернулся к товарищу, который продолжал тянуть идиотскую улыбку на своем немытом лице. – Я тебя спрашиваю: куда баба подевалась?
– Она не баба! – вдруг строго и даже злобно закричал на него Пашка. – Она – графиня!
– Я здесь, – услышал Павел женский голос прямо за своей спиной. – Екатерина Аронова, – нежно пролепетала она, и, когда ошарашенный мужик медленно повернулся к ней лицом, добавила: – Баба.