Часть 1

Из четырех созданных Тысячелетниками темниц Высокий Храм стал единственным строением, по-настоящему радующим глаз. Рубеж на вид казался почти неприметным; Тю́рьмы ужасали одним только фактом своего существования; упрятанный среди раскаленных песков невзрачный Грот и вовсе не был делом человеческих рук. Но Храм, на окончательное возведение которого ушло больше десяти лет, – этот результат упорного труда творцов, сумевших заключить в его стенах Воздух, и архитекторов, разработавших эту немыслимую конструкцию, – Храм представлял поистине грандиозную задумку, в итоге великолепно воплощенную.

На территории Центрального континента – а может, и всего мира – ни до, ни после не удавалось повторить подобного сооружения. Некоторые историки утверждают, что на деньги, ушедшие на металл и стекло для Храма, в те времена небольшая страна легко могла существовать целый год. И в это несложно поверить.

Храм привлекал паломников со всей Элементы – устремленный к самому небу, тянущийся к вершинам гор, затерянный среди Острых Хребтов, великий, прекрасный. Единственная тюрьма из четырех, потерю которой – пусть и неизбежную – действительно хочется оплакать.

Отрывок из книги «Четыре Великие темницы» 1030 год по старому летоисчислению

1010 год от сотворения Свода, 20-й день третьего весеннего отрезка
Элемента, путь к Пределу

Рут

Рут снова начало колотить.

– Ну сколько еще всему этому длиться…

Она остановилась посреди безлюдной улицы и сжала непослушные трясущиеся руки. Мик, шедший впереди, тяжело вздохнул и сбавил шаг. Раз за разом повторялось одно и то же.

– Мы не можем все бросить сейчас, – очень тихо и спокойно ответил он, не оборачиваясь. – Мы одинаково далеко и от Рубежа, и от Предела. Нельзя все отменить просто потому, что тебе так хочется. Вернуться будет так же трудно, как и достигнуть цели. И если нет разницы…

Рут закусила губу, чтобы совсем не разрыдаться, зажмурилась и кивнула. Слезы катились по щекам, и она поспешила их смахнуть.

Ей помнился этот город еще по прошлому путешествию от ристалища к ристалищу: здесь оно было совсем крошечным, чуть больше обычного жилого дома. С ними тогда поделилась кровом семья двух старичков – казалось, почти ровесников древней арены; они все время чуть слышно о чем-то перешептывались. Единственную кровать в заготовленной для гостей комнате уступили Ориону, а Рут с Миком пришлось уйти спать в салон корабля, чтобы не лежать на полу…

Город горел. Их окружали пепел, и жар, и выжженная земля, устланная лопнувшими стеклами. Рут давно сбилась со счета, сколько раз она видела подобную картину, – но каждый по-прежнему ощущался как первый. Сопричастность жестокости и разрушению вросла ей в кожу, сделалась уродливой заскорузлой чешуей – не избавишься и не скроешь.

Город сдался поспешно – и все же недостаточно быстро: пришлось применять силу.

В иных поселениях получалось без этого: очень скоро молва обгоняла их войска. Можно было почти не встретить сопротивления и даже найти единомышленников среди мятежников и увеличить число новобранцев. Или отделаться малой кровью. Или сразиться с людьми Аврума и победить.

Или же – худший из вариантов – поступить как сегодня.

Единотворцы, как обычно, разбили лагерь в предместьях города. Там же ждали и остальные бойцы – в надежде, что Рут с Миком удастся найти подходящее жилье. Хотелось хоть иногда проводить ночи не на земле под открытыми звездами.

И вот Рут с Миком медленно брели по опустевшей улице, слушая далекие крики. Им вдвоем было проще всего постоять за себя – так к прочим прибавилась еще и обязанность разыскивать дома́ для сна.

– Я не мог поступить иначе, – Мик взглянул на небо, ночное, но не потемневшее из-за зарева пожаров.

Рут остановилась.

– Тут пусто, – она кивнула на покосившееся строение с выбитыми стеклами. – Переночевать сгодится. А завтра пойдешь жечь новые города.

Мик замер. Она видела, как напряглись его плечи и спина.

– Да что с тобой творится?! Рут, когда кончатся эти истерики? Ты что, правда думала, что нас везде будут с распростертыми объятиями встречать? Рут, война не кончилась! Она даже и не началась еще толком… Мы в любой момент можем столкнуться не с испуганными жителями, не с городской стражей, не с бунтующей толпой, а с настоящей – настоящей, понимаешь? – армией Аврума. Тысячи людей – и мы выйдем против них. И если для того, чтобы сейчас сберечь наши жизни, жизни единотворцев, жизни тех, кто идет за мной, надо жечь и разрушать, – что же, выбор очевиден.

– А если от всего этого погибнет и Земля тоже? – Рут всякий раз безрезультатно обращалась к своему главному аргументу. – Ты же видел, с ней что-то творится…

Мик наконец остановился.

– Я слушаю это каждый день. Но ее никто не держит – да и кто бы смог? А она продолжает идти за нами. И это, – Мик кивнул в сторону пожаров, – и ее работа тоже.

– В том-то и дело.

Он обернулся и подошел ближе.

– Прости. Ты сама не своя с тех пор, как вернулась из Чаши. То бравады, то слезы на пустом месте… Рут, не время давать слабину. Клянусь чем только хочешь, мы сделаем что должны – и можно будет хоть месяцы напролет плакать. Давай, может, я провожу тебя к остальным и сам поищу? Посидишь с Лаймом у костра, успокоишься. Ну?

Рут достала из кармана скомканный платок и вытерла лицо.

– А этот дом тебя чем не устраивает? Здесь точно не нужно будет выяснять отношения с хозяевами.

– Он маленький. Грязный. И я вижу кусок комнаты через дыру в стене. Мне, может, не нравится, в какой цвет она выкрашена.

– Какой ты стал привереда.

– Обстоятельства вынудили.

– Тут, кажется, вся улица не лучше. – Рут шмыгнула носом. Боль и тоска потихоньку отступали – по опыту, ненадолго. – И ни души…

– Есть вероятность, что так и до нашего прихода было, правда? Смотри, вон тот вроде получше и поновее.

– А вдруг и в нем стены не такие?

– Всем нам сейчас приходится идти на жертвы, – Мик криво усмехнулся. – Я тоже устал, Рут. Я ничего не хочу сейчас так же сильно, как уехать самому и увезти тебя куда-нибудь очень далеко, зная при этом, что с нашими родными все в порядке. Я клянусь: в любом случае осталось немного. Эта история несется к концу, каким бы он ни был.

Дом не просто оказался не заперт – входная дверь отсутствовала. По углам лежали кучи мусора и опавшие листья, принесенные ветром: кажется, жилище покинули еще прошлой осенью. Если не раньше.

Пока Мик пытался справиться с огнем в опустевшем очаге, Рут нашла ванную комнату. Включила кран – и через несколько секунд полилась ржавая, дурно пахнущая струя, еще через полминуты сменившаяся чистой и прозрачной. Стихийный водопровод работал. Здорово было наконец умыться.

Рут вернулась в гостиную, где по стенам уже плясали веселые теплые отблески. Она усилием воли постаралась прогнать подальше мысли о пожарах.

Мик сидел на корточках напротив огня и грел руки. Покосившимся, хлипким креслам он справедливо не доверял. Рут подошла и опустилась рядом, плечом к плечу.

– Вода тоже есть. Остаемся?

* * *

Они собрались за большим столом, удивительно хорошо сохранившимся по сравнению с остальной мебелью. Стулья искали по всему дому.

Мирра, теперь стряпавшая для всех, раскладывала по тарелкам ужин. Далеко в прошлом остались времена, когда Мик подшучивал над ее неумением готовить. Жизнь в Себерии их многому научила, и навыки Мирры выручали изо дня в день. Солдатам Ярта и единотворцам доставалась куда более простая и грубая пища, которую они сами варили для себя.

Рут разломила пополам картофелину и уставилась на нее. Еду они почти всегда добывали мародерством. Иногда мятежники предлагали свою помощь, но им редко когда было под силу прокормить такую толпу.

Мирра, собиравшая половником остатки со дна кастрюли, сказала:

– Я нашла в кладовой муку и крупы, но все зачервивело. Разжиться нечем.

Она припасла ужин Ярту и нескольким себерийцам, которые сейчас отдыхали и ночью должны были встать на стражу, и сама села за стол.

Последней в комнату вошла Ласка, занимавшаяся переправкой кораблей, и жадно накинулась на свою порцию.

Судов у них теперь ощутимо прибавилось. И их они тоже добыли по большей части не мирным путем.

Рут кусок в горло не лез.

– Поешь, – хмуро сказал Мик, глядя в свою тарелку. – Вкусно. Неужели с самого утра не проголодалась?

Рут кивнула. На самом деле в эту секунду ей больше всего на свете хотелось сонного отвара покрепче – и не открывать глаз до рассвета. Она знала: этим нельзя злоупотреблять, кошмары с каждым разом становились все тяжелее и мрачнее, она просыпалась в той же позе, что и легла накануне, с гудящей головой и совершенно разбитой, будто и не отдыхала вовсе. Да и запасы трав таяли слишком быстро, а пополнить их получалось не часто.

Но сегодня Рут точно нуждалась в подобных мерах.

Сидящие за столом тихо переговаривались, слышался звон посуды, ветер и далекий шум за окном. Рут ни на что не обращала внимания, только бездумно возила ложкой по дну.

– Рут, ешь, – повторил Мик, уже почти закончивший со своим ужином. – У нас нет возможности еще и с голодными обмороками возиться.

Рут подняла взгляд. Лайм, сидевший напротив, неодобрительно смотрел на них обоих.

Она поднесла ложку ко рту. Холодное, успело остыть. Мик, будто в ту же секунду почувствовавший это, протянул руку к ее тарелке – и над блюдом вновь поднялся пар.

Земля не знала холода. Только страх и боль.

Но Рут была больше Стихии, живущей в ней. И кроме страха и боли в ее душе было еще столько всего слабого, человеческого и настоящего. Например – благодарность.

– Спасибо. Так гораздо лучше.

И вправду ведь вкусно. И как только Мирра умудряется?

Мик невесело ухмыльнулся.

– Я уже и позабыть успел, каково это – слышать одобрение из твоих уст.

– И как?

– Все так же здорово, по правде говоря.

Рут и сама не заметила, как посуда опустела.

* * *

В душе Рут понимала, что действительно несправедлива к Мику: они огибали города, где только могли. Несколько раз их корабли пытались сбить – и они были вынуждены защищаться с воздуха. В одном поселке жители хотели напасть на стоянку зверозубов среди ночи и жестоко поплатились. Рут начинало тошнить при одном воспоминании о картине, открывшейся перед ними наутро.

Кораблям требовался Воздух, им всем – еда и отдых. И они брали то, что нужно; когда приходилось – силой.

Но с каждым новым городом Мик все больше хмурился, а взгляд Ярта делался задумчивее. Они готовились к встрече с настоящей армией, а ее все не было. Ожидание изматывало, вперед посылали разведочные корабли – но видели лишь полуопустевшие, разрушенные войной и бунтами города.

Когда только выпадала такая возможность, Рут прокрадывалась к Земле, зная, что Мик не одобряет эти визиты. После них ей действительно становилось особенно грустно и тревожно, но что-то непрестанно влекло приходить к Стихии снова и снова – и противиться у Рут не получалось.

Во сне ей виделись бесконечные черные смертоносные ленты, вплетающиеся в языки пламени. Крик застревал в горле, она открывала глаза, и темнота вокруг оказывалась совсем иной, понятной, привычной, берегущей сон. Но сердце колотилось все так же сильно.

В один из дней пришло неожиданное потепление, в котором слышались отголоски будущего лета – теплых дождей, жужжания пчел над цветущими садами, долгих светлых вечеров.

Рут с наслаждением вдохнула сырой нагретый воздух: они наконец-то приближаются к дому, как бы все ни сложилось дальше. Предел по-прежнему был их родиной, которую они, вынужденные скрываться и бежать, уже один раз потеряли.

Войско обошло по пути несколько поселков и остановилось на опушке леса, звонкого от нежной молодой листвы на ветвях. За ним начинались дальние предместья Предела.

Пока себерийцы и единотворцы разбивали лагерь, Рут отыскала Песню и, кинув на землю куртку, разместилась рядом с мохнатым собачьим боком. Она рассеянно запустила пальцы в густой мех и посмотрела наверх. Одинокая белая звезда уже горела прямо над головой в прозрачном сине-зеленом небе.

Мик вскоре нашел Рут и сел рядом.

– Дальше только Предел, – пробормотал он, тоже глядя наверх.

Похоже, лишь это и занимало все его мысли.