А аэропорт жил привычной равнодушной жизнью. Гигантский механизм, в котором из-за прихоти одного из новоявленных хозяев жизни лишь незаметно щелкнуло шестеренкой. И вот уже отложен полет пятисот человек. «Хорошо, что сейчас меня никто не видит».

Он закурил, жадно затягиваясь сигаретой и пытаясь взять себя в руки. Вновь надеть привычную оболочку холодного безразличия.

Спустя час он присел в тесное кресло джампера. Ухоженная стюардесса, в проходе, вещала что-то о технике безопасности.

Глава 3

Лорд Джон Баррух покоился в кресле из шлифованной белой кожи в просторном салоне своего джампера. Стиль был эклектикой конца прошлого века – пронзительный холод хромированных деталей перетекал в бархатистое тепло полированного красного дерева. А строгие линии авиационного дизайна растворялись в приглушенных складках шелковых панелей. Его взгляд, рассеянный и тяжелый, не отрывался от панорамного окна. Расслабленная, почти небрежная поза напоминала дремлющего на полуденном солнце хищника, чьи когти спрятаны в баснословно дорогом костюме.

Суперы обладали абсолютным здоровьем: их иммунная система была неуязвима для вирусов и рака, а тела не знали старения. Жизненный цикл суперов растянулся на три века, что кардинально меняло само восприятие времени, истории и наследия. Рядовой супер мог завязать в узел стальную арматуру и без труда оставить позади олимпийского чемпиона-спринтера. Но главным их оружием был интеллект, на порядок превосходивший обычный человеческий. Они мыслили быстрее, проницали взглядом сложнейшие причинно-следственные связи и обрабатывали информацию с немыслимой, почти машинной скоростью. А двунаправленный нейроинтерфейс делал их возможности сопоставимыми с искусственным сверхинтеллектом, давно оставившим позади слабый биологический мозг обычного человека.

Именно в этот миг за спиной Джона Барруха – между хрупкой вазой ар-деко и матовой стойкой навигационного компьютера – возникла и тут же замерла тень.

На периферии зрения, в том самом сегменте, куда его нейроинтерфейс (Технология, по законам большинства государств разрешенная к применению лишь в медицинских целях) проецировал служебные данные, всплыло изображение с камер наблюдения салона. Деньги, пусть даже огромные, не могли отменить законы, но несметные богатства… несметные богатства позволяли тихо и бесшумно их обходить. Дверь отъехала в сторону, и в проеме возникла безупречная фигура в белоснежной рубашке – официант с серебряным блюдом в руках.

Джон повернул голову с такой плавной, почти механической точностью, что это движение казалось страшнее самого резкого броска. Мозг автоматически выдал справку: Homo Sapiens, мужчина, возрастной диапазон 30-35 лет, признаки мышечной усталости, уровень кортизола повышен. Нулевая угроза.

Застигнутый врасплох официант замер. Перед ним восседал не просто босс – нечто вроде холодного божества. Его костюм стоил больше, чем официант мог заработать за всю жизнь. Его движения были смертельно экономны, словно каждое усилие мышц было спланировано с ювелирной точностью.

На долю секунды щеки официанта побелели, как мел, а в широко распахнутых глазах вспыхнул животный, неконтролируемый страх, какой испытывает лань, внезапно увидев в чаще тигра, которого только что искала взглядом. Он попытался сглотнуть, напрячь лицо в услужливую маску, но было поздно. Баррух уже увидел.

И ему стало интересно.

– Кофе, сэр? – голос официанта дрогнул, выдавая попытку спрятать страх. На подносе в его руках исходила ароматным паром фарфоровая чашка, – Гватемальский, как вы любите.

Вместо ответа Баррух позволил взгляду скользнуть по хрупкому запястью официанта, задерживаясь на едва заметном, болезненном вздутии вены – последствии вчерашней неаккуратной инъекции. Наркотики. Слабость. Биоотходы. Прилетим – уволить, – констатировал его бесстрастный внутренний голос. Он вспомнил вчерашнюю охоту. Тот «обычный» чемпион был хоть и хрупок, но чист. А этот хомик… этот был просто человеческий брак.

Он устремил пристальный взгляд в глаза официанту, затянутые пленкой страха. Этот страх был ему приятен. Это был единственный подлинный продукт в этом мире, который еще могла произвести старая, несовершенная порода людей.

– Благодарю вас, – мягко произнес Баррух. Его низкий, идеально модулированный голос прозвучал как приговор. Небрежным жестом указал на столик перед собой. Чашка на подносе едва заметно задрожала. – Будьте любезны, не отвлекайте меня. Мне требуется сосредоточиться.

Контур терминала, похожий на пластиковый панцирь, начал медленно отступать: джампер разбегался перед рывком в небо.

 Баррух мысленно усмехнулся. Истинная иерархия проста: есть пастух, есть стадо. Одни обречены носить электронный ошейник, другие – держать пульт. Он всегда предпочитал пульт. Хлыст – для тех, кто сомневается в собственном праве на власть. Даже в собственных древних текстах хомиков была смутная догадка об истине: «Повинуйтесь наставникам вашим и будьте покорны, ибо они неусыпно пекутся о душах ваших…» Жизнь хомика имела ту же ценность, что и пыль на его ботинках: он замечал ее лишь тогда, когда она начинала набиваться в механизм. И разница между нами только в методах: одни предпочитают хлыст, другие – невидимый электронный ошейник, а третьи – идеально дозированный стимул. Но цель оставалась неизменной – безраздельное господство.

Легкий толчок возвестил, что джампер взлетел.

– Хорошо, сэр! – официант с безупречным, почти церемониальным поклоном отступил с тем подобострастием, что было свойственно хомикам, и растворился в полумраке салона. И только выскользнув за дверь, вдали от всевидящего взгляда боса, позволил себе выдохнуть, ощутив, как с плеч сваливается невидимая тяжесть.

Баррух повернулся к иллюминатору. Голубое небо, далеко внизу плывут белоснежные, словно платье старомодной невесты, хлопья облаков. Поднял чашку и сделал небольшой глоток. Кофе приготовлен с допустимой погрешностью.

Охота обернулась провалом. «Дичь» не только ускользнула, но и нанесла потери. Слабость не имеет права на существование; тот, кто допустил это, был слаб – и потому мертв. Что до сбежавшего… Вселенная конечна, а возможности Супера – почти нет. Он будет найден. Как щепка, выброшенная на берег после долгого плавания. Посмеяться последним? Пустая поговорка хомиков, изо всех сил, цепляющихся за иллюзию справедливости. Последним смеется тот, у кого хватит терпения и силы. Любопытно… Что вообще означает это примитивное понятие – «дрогнуть»?

Баррух откинулся в кресле: считанные секунды – и перегрузка в 3g возвестит о начале суборбитального прыжка, а небо стремительно почернеет станет бездонно-черным…

Сельва, словно живой и хищный организм, смыкалась за спиной.

Джон Баррух бесшумно и неумолимо продвигался по следу, наслаждаясь и охотой, и собственным телом – механизмом, идеально отточенным генной инженерией. Тишина стояла абсолютная, густая, пронизанная удушающими запахами влажной зелени и гниения. Дыхание было ровным, пульс – спокойным. В таком ритме он мог идти сутками. Даже тропическая влажная жара, которую Джон Баррух ненавидел, сегодня не могла испортить настроение. Воздух, густой и вязкий, казался шелком, обволакивающим мускулы.

Сегодня тот самый день. День Дикой Охоты – ритуал, отделяющий нас, полубогов, от смертных.

На губах играла сладкая улыбка, и почти физически чувствовался медный привкус страха и крови жертвы. За спиной хищно покачивался эфес меча. Огнестрельное оружие? Слишком банально, слишком милосердно. Пусть добыча верит, что у нее есть шанс. Иллюзия надежды делала финал особенно пикантным.

«Бах!» – раскатистым эхом разорвал лесную тишину хлопок выстрела. Это стрелял Генри Смит.

«Какое вопиющее отсутствие сдержанности», – констатировал с ледяным спокойствием.

Бывший вице-президент Всемирного банка метался где-то впереди, тратя патроны на тени. Грубый, нетерпеливый, он верил, что скорость и сила решают все. Он упускал из виду фундаментальный принцип: истинная охота – это не спорт. Это искусство. Танец, где последний па – смертельный удар клинка.

«Бах!» – прозвучал очередной выстрел.

«Прямолинейность – признак неразвитого ума», – мысленно усмехнулся Баррух. – «Истинный хищник полагается на собственное чутье. На ту силу, что возводит нас в ранг полубогов».

Перед ним зиял овраг. И здесь… здесь след особенно заметен: примятая трава, аккуратно сломанная ветка. След вел вниз.

«Теплее…» – сердце учащенно забилось не от усилия, а от охотничьего азарта. – «Игра приближается к развязке».

«Дикая Охота – как же ты сладостна! Охота на самое хитрое и изворотливое животное – на человека. И нет большего удовольствия, чем ее удачное завершение: одним ударом срубить голову» – промелькнула мысль, пока он спускался.

И тут – укол. Не азарта, а слепой, первобытной опасности. То ли на пределе слышимости уловил нечто, напоминающее короткий визг собаки, то ли слишком уж азартно растрещались тропические птицы. Не мысль, а чистый, животный сигнал из глубин отредактированного мозга, – седьмое чувство. Что-то здесь было не так.

Рука сама потянулась к рукояти меча. Сталь холодно блеснула в пробивающемся сквозь листву свете. За поворотом оврага лежало неподвижное тело. Баррух замер, слушая лес и на миг стал частью тишины. Затем, не сгибаясь, плавно сместил вес и бесшумно шагнул вперед.

Генри Смит лежал ничком, а из шеи, словно черный цветок, торчала рукоять ножа. Темная, почти черная в полумраке кровь растекалась по земле, впитываясь в опавшие листья. Глаза, остекленевшие, смотрели в никуда. И самое страшное – его ружья не было видно рядом.

«Значит, вооружен», – молнией пронеслось в голове Барруха. – «И не просто бежит… а охотится сам».

Ярость была холодна и абсолютна. Овца, занесшая нож над пастырем. Вся отлаженная механика власти дала трещину – единичный акт неповиновения, если его не искоренить, мог стать прецедентом. И тогда пришлось бы вспомнить не притчу о заблудшей овце, а историю о потопе – радикальное, но эффективное решение для перенастройки системы. Он уже мысленно просчитывал масштабы «корректирующей операции».

Не выпуская из рук меча, резким движением вытащил из кармашка на ремне спутниковый терминал, палец с ухоженным ногтем коснулся кнопки.

– Это я. Ситуация «Икс», – голос прозвучал металлически и ровно.

Замер в ожидании докладов. Где-то на границах поместья заработали чрезвычайные протоколы: сотни охранников, дроны, вертолеты – сеть, из которой не уйти никому.

Уголок губ дрогнул, обнажив в ледяном оскале крупные, идеально белые зубы, достойные волка.

«Хомики… Вечно бодаются лбами о стекло террариума, воображая, что на что-то способны. Земля меж тем отлажена идеально – тот самый «электронный фашизм», о котором они так любят шептаться в своих трущобах. И ведь чертовски правы, надо признать.

Вашими городами правят наши суперкомпьютеры. Они считают каждый ваш вдох, отслеживают каждую транзакцию, сканируют каждое слово. Хомик рождается с нашим генетическим паспортом, делает первый шаг под прицелом социального рейтинга, покупает первую игрушку, автоматически подписывая пожизненную кабалу. Формально – где-то там еще существуют парламенты и президенты, жалкие марионетки в устаревшем кукольном театре. Но всем по-настоящему заправляем мы Суперы и владельцы транснациональных корпораций! Государства – это просто вывески, под которыми работает наша корпоративная машина.

Удачливый хомик всерьез полагает, что может что-то изменить?

Отлично. Ему докажут, что он всего лишь дичь, осмелившаяся укусить бога. И расплата будет медленной. До непотребства медленной и до тошноты кровавой.