Все это, разумеется, обещало не лучшим образом сказаться на первозданном облике степи. Грядущее нашествие техники угрожало редкой степной растительности, в том числе таким уникальным видам, как ковыль золотистый, небольшие островки которого еще сохраняются на каменистых пустошах вдоль южной границы Са́лтовского кряжа. Оно угрожало многим видам животных и птиц, из которых несколько, такие, например, как колпица и сайгак, давно причислены к скорбному племени исчезающих. Экологи уже били в набат и писали письма во все инстанции, выражая глубокую озабоченность и неподдельную тревогу, но сделать, как водится, ничего не могли.

Грозило стальное нашествие и тем следам минувших эпох, которые сокрыты в этой многое повидавшей земле. Только за последние три тысячи лет через эти степи прошли десятки народов, от скифов, сарматов и киммерийцев до половцев и турок, от которых край, собственно, и получил свое название. Народы эти постоянно дрались, перемещались с места на место, строили деревни и города, бросали их, спасаясь от засухи, нашествий и эпидемий, снова строили, из-за чего земли края были буквально нафаршированы разного рода селищами, стоянками, городищами и прочими объектами культурного наследия. Случалось, в ходе одной только разведки где-нибудь под Салантырем обнаруживали целых три таких поселения – одно совсем архаичное, нижнего палеолита, одно греческое, времен Боспорского царства, и одно средневековое, эпохи упадка Хазарского каганата. Но если ковыль золотистый спасти было никак нельзя, то покойных греков и неандертальцев защищал Закон.

В былые, не такие, впрочем, давние времена церемоний никто не разводил. Экскаватор, мирно попыхивающий трубой, скажем, на окраине Турска, запросто мог вывернуть из земли какого-нибудь печенежского вождя, в ржавой кольчуге и шишаке, густо усыпанном каменьями. Тут, конечно, случались презабавные пантомимы. Водитель, этакий простоватый Мыкола (улыбка вся в дырьях, к губе прилипла тлеющая папироска), в изумлении выглядывал за окно, а стоявший поблизости бригадир, распахнув рот не хуже покойного печенега, изрекал, на правах комментария, какое-нибудь забористое словцо. К помощи ученых в таких ситуациях прибегали редко. Дабы не создавать себе лишних хлопот, вождя по-тихому укладывали обратно, а шишак и иные ценности, буде таковые имелись, относили на ближайший рынок, после чего вся бригада загадочным для начальства образом уходила в запой. По счастию, предел этому варварству положили законодатели. С некоторых пор в Турском крае, как, собственно, и повсюду, даже столб электрический поставить было нельзя, не получив прежде разрешения археологов. Археология эта, впрочем, была самого примитивного свойства. Просто приезжали на место несколько бородатых мужчин, выкапывали шурф, то есть прямоугольную яму метр на два, заглядывали туда, роняя сигаретный пепел, чесали в затылках, снова заглядывали, убеждались, что половцев и печенегов нет, после чего давали добро на установку столба. Если же половцы все-таки обнаруживались, столб надлежало перенести в другое место или оплатить археологам полноценные раскопки, дабы все древности были заблаговременно изъяты из земли. Раскопки эти, сообразно с хитрою статьею закона, оплачивал несчастный землевладелец. Тем, собственно, и кормилась Контора и с полдюжины ей подобных. Они брали подряды на проведение экспертизы и рассылали бригады разведчиков в города и веси, где исходящие злобой застройщики месяцами ждали от них заветного разрешения. Одной из таких бригад и была команда «Археобуса». Им предстояло проехать через весь Турский край, закладывая шурфы в тех точках маршрута, где в древности мог обитать человек. Располагались эти точки в основном по берегам рек, а также оврагов, связанных в прошлом с речной системой. Человек всегда предпочитал селиться поближе к воде, ну а там, где он хоть немного пожил, что-нибудь да остается – если не руины жилищ, то по крайней мере обглоданная кость или осколок разбитого горшка. Именно такие следы и искала команда под началом Бобышева. Задача это была непростая и даже по-своему грандиозная. Ведь оврагов и рек на пути укладки Великой трубы было столь же великое множество. Кое-где места, отмеченные на карте, были сравнительно легко доступны, к другим же следовало продираться сквозь заросли и болота, отыскивать путь в лабиринте разбитых и чрезвычайно запутанных грунтовых дорог. Жизнь при этом приходилось вести самую цыганскую, кочевую, в постоянной заботе о приготовлении пищи, питьевой воде и подходящем месте для ночлега.

В середине июля, снаряжая команду в поход, в Конторе предположили, что вернутся они никак не раньше начала сентября. И это – если не грянут затяжные дожди, которые, случалось, на целые недели задерживали разведчиков в степи.

3

Начиная со второй недели их путь пролегал, большей частью, по глухим местам – по той сравнительно мало освоенной части Турского края, что простирается к северу и востоку от его столицы. Область эта чрезвычайно обширна и тянется, в виде трапеции, до гористой цепи, носящей название Салтовского кряжа, у подножия которой найдено нефтяное месторождение. Сюда с некоторым нажимом можно было бы втиснуть среднее европейское государство, такое, например, как Дания, однако населена эта область довольно скудно. На огромном расстоянии между Жаховом (крайней северной ее точкой) и Турском (крайней южной) разбросаны в основном лишь небольшие села и хутора, затерянные среди топей, редких лесов и выжженных солнцем пустошей. Села эти внезапно вырастали перед фургоном, как бы порожденные жарким степным маревом, и так же внезапно валились куда-то в пустоту; Пышкино, Колодези, Чебуреки, Петушья Балка, Черешня, Быдлищи – мелькали чудны́е названия на табличках, едва ли кому-то известные за пределами этой обширнейшей ultima thule. Некоторые из них были совсем маленькие, шапкой накрыть, так что отъедешь чуть подальше – и как будто не было их в помине. При этом дорожная сеть была развита здесь довольно слабо, мосты и переправы редки, и сообщение многих из этих сел с Большой землей и друг другом было весьма затруднено. В некоторых местах жители месяцами не видели приезжих. В Гнилуше, крошечной деревушке, притулившейся на берегу одноименной речки, команда застала древнего деда, который сидел, созерцая улицу, в настежь распахнутом нужнике. Запираться не было необходимости – в Гнилуше дед остался один и гостей не видел, по меньшей мере, с прошлого года. Въезд «Археобуса» на деревенскую улицу произвел на последнего гнилушанина исключительно сильное впечатление. Придерживая штаны, дед догнал археологов на окраине, где те закладывали шурф, и едва не пал перед ними ниц. Поминутно заходясь в мелкой тряске от радости и волнения, он долго расспрашивал их о событиях внешнего мира, кажется, немало удивленный тем, что этот внешний мир по-прежнему существует, настойчиво зазывал их в гости («Жить, жить, мужички! Насовсем! Хоть всю деревню берите!»), соблазняя громадными тыквами, которые будто бы росли у него в огороде, а после, утирая слезы, ушел в закат, к веренице домов, окна которых – все, кроме одного – были заколочены или забраны ставнями. Вскоре он явился снова, волоча за собой тыкву, и в самом деле огромную, размером с советский ламповый телевизор, но археологов уже не застал. На берегу Гнилуши была видна только насыпь от закопанного шурфа, загадочная, будто след, оставленный кораблем пришельцев.

Здесь, в краю незапертых нужников, разруха стояла такая, что удивлялся даже бывалый Табунщиков, который колесил по раскопкам уже десятый год подряд. Колхозы и фермерские хозяйства, на которых некогда держалась местная экономика (словечко, не всякому здесь понятное), почти повсеместно лежали во прахе, растащенные до гвоздей и досок включительно. Огороды зачастую были единственным средством прокормления стариков, а иногда и целых семейств из числа беднейших. Шабашки с выездом в ближайшие города (местная разновидность гастарбайтерства) считались занятием почетным и едва ли не респектабельным; когда мужики возвращались с деньгами, встречали их торжественно, всем селом, с баяном, хлебом-солью и запотевшей рюмкой на подносе, как благодетелей и кормильцев. Пресловутая поллитра была наиболее ходовым платежным средством, ввиду хронического отсутствия всяких других. На задах закрывшихся школ и полицейских участков пасли скотину и сажали картофель, и дети учились читать, разбирая буквы на линялых вывесках с названиями этих учреждений. Дома, заборы и мостовые пребывали в состоянии диком и фантастическом, достойные кисти Босха и Брейгеля Старшего. Иной раз, заехав в какую-нибудь деревню, археологи торопились поскорее убраться из нее, до того гнетущее впечатление она производила. Впечатление это еще усугублялось некоторыми сопутствующими событиями, в стране и самом Турском крае, о которых будет подробно сказано в своем месте. А пока – последуем дальше за «Археобусом», который уже успел отдалиться на порядочное расстояние и катит себе, обратившись в жука, по желтому петляющему проселку…

4

Впрочем, куда чаще Бобышев и команда бывали в местах, вовсе лишенных следов пребывания человека. На просторах турской степи существуют обширные участки, где можно без устали шагать целый день и нигде не встретить даже привычной взгляду линии электропередачи. Лишь изредка отпечаток тракторной гусеницы, лужица машинного масла или распаханное поле намекают на близость цивилизации. Но и та часто сводится к сараю, в котором стоит этот трактор, да ветхому домику, где живет стареющий фермер и его молчаливая, высушенная солнцем и многолетним одиночеством жена.

Именно такой была местность между Алексеево и Мокрой Тоней, где археологи заложили новую пару шурфов. Вокруг лежали только скучные невозделанные поля, так называемые залежи, пересеченные неглубокими балками и зарослями терновника. Лишь в самой дали, на холме, виднелась крохотная ферма, состоящая из полудюжины зданий и загадочной, слабо мерцающей на солнце тупоконечной башенки. Команда расположилась на краю широкого оврага, на дне и склонах которого сохранились островки байрачного леса. Выше, за оврагом, лес соединялся с лиственной рощей, по сторонам которой и были выбраны места для шурфовки.