Ну и плюс пришлось крепко побегать за все теми же вурдалаками, которые от злости и осознания того, что их кинули, таки прикончили с десяток банковских служащих. Кто – операциониста, открывавшего когда-то вклад, кто – управляющего, в свое время щедро раздававшего обещания, а кто – фигуру рангом повыше. Впрочем, про эти смерти даже газеты писать не стали, поскольку в те августовско-сентябрьские дни из окон вниз головами, точно осенние листья, летели и банкиры, и владельцы фондовых бирж, и собственники заводов, и куча другого делового люда, еще вчера считавшего себя хозяевами жизни. Кто – потому что после красивого бытия снова тянуть лямку от зарплаты до зарплаты не желал, кто – от осознания, что жизнь просрана, а кто – и от того, что так, самому, выпилиться быстрее, проще и не слишком больно. В принципе, разумный выход. Где-нибудь в зачуханной бойлерной с паяльником в заднем проходе умирать куда неприятнее и дольше.

Впрочем, обитателям Сухаревки и без погонь за мстительными вурдалаками было чем заняться. Ближе к концу века как-то вдруг оживилась московская нежить и нелюдь. Не вся, не сразу, не вдруг, потихоньку, но при этом, если можно так высказаться, планомерно.

Ладно гости столицы, они и до того частенько пересекали ту линию, за которой столкновение с отделом неизбежно, когда по недомыслию, когда в азарте. Но, например, оседлые перевертыши никогда себе такого раньше не позволяли. Вернее – за ними тоже, разумеется, всякое числилось, но они отличались редкостным для нелюди благоразумием и расчетливостью и если уж что-то неблаговидное творили, то трижды перед этим подумав и подстраховавшись. А тут – пожалуйста, один из них пять человек на тот свет отправил, особо даже не скрываясь. Более того, он был крайне удивлен, когда за ним заявились Морозов и Баженов и, похоже, что искренне не понимал, за что ему сейчас голову отрубят.

И так – чем дальше, тем хуже. То призраки из числа старомосковских, те, которые еще потешное войско царя Петра помнят, детей за собой в призрачный город уведут, чтобы там их души выпить без остатка, то русалки из Яузы чуть ли не с парапета парня в воду утащат, то Лихо пьянчуг, которых за последнее десятилетие в столице здорово прибавилось, начнет изничтожать. Не одного-двух, как прежде, а чуть ли не пачками.

Но самым неприятным в этом было то, что никто из пойманных лиходеев вины за собой не ощущал. Даже те, кто вроде бы прежде абсолютно нормально с отдельскими сотрудничал. Тот же водяник из Яузы, прежде вполне адекватный при переговорах и не проявляющий никакой агрессии к горожанам, отказался выдавать виновниц происшествия, в ходе которого утонул парень, заявив что-то вроде:

– Девки мои в своем праве. Река наша? Берег наш? Ну и нечего в русалью неделю обжиматься, понимаешь, на глазах у всех. Приличия знать надоть. Спасибо скажите, что только его одного утащили, без потаскухи.

«В своем праве». Именно эту фразу оперативники слышали от тех, кого ловили, чаще всего. Такое ощущение, что в городе все теперь были в своем праве, кроме, пожалуй, основного народонаселения Москвы. Права людей чем дальше, тем больше не рассматривались как таковые.

Разумеется, никакой случайностью тут не пахло, даже малоопытному еще Ольгину было предельно ясно, что кто-то очень умный и недобрый накаляет обстановку, подводя под стремительно набирающий скорость беспредел некую чуть ли не правовую базу. Ну или как минимум логическое обоснование. Но кто, что – ниточку, за которую можно уцепиться, ухватить пока не получалось. Морозов и его подчиненные провели множество бесед с самыми разными представителями ночной Москвы, как задушевных, так и с пристрастием, но результат все они показали нулевой. Кроме хрестоматийных «да все так думают» или «ведь правильно всё», изложенных разных формулировках, им ничего добиться не удалось.

А ситуация между тем накалялась все сильнее, поскольку, глядя на происходящие, потихоньку начинали бесчинствовать без оглядки на отдел до того стоявшие в сторонке представители наиболее многочисленных обитателей сумрачной столицы, а именно вурдалаки и ведьмы. Да-да, они раньше себе многое позволяли, но точечно, чаще всего по молодости и недомыслию. Сейчас же все обстояло совсем иначе, сейчас и те и другие начали убивать просто потому, что могли себе это позволить. Не из голода, не для того, чтобы годы забрать, а из куража. Захотели – и убили.

И их больше не останавливало то, что кого-то из их сородичей за содеянное обезглавили или кучкой пепла сделали. Словно пропал страх – что перед отделом, что перед собственными старшими.

При условии, конечно, что старшие все происходящее на самом деле, а не на словах осуждали. Павла Никитична, например, была уверена, что те, наоборот, провоцируют набирающую мощь волну насилия, тем самым проверяя, до каких пределов она может дойти. И есть ли они, собственно, вообще?

Олег с умудренной жизнью уборщицей был полностью согласен и чем дальше, тем больше не понимал Морозова, который все еще пытался решить создавшуюся ситуацию дипломатическим путем, пусть даже отчасти и замешанным на смертях виновной в гибели людей нечисти и нежити. Как, кстати, и Баженов, который после смерти Свешникова занял должность заместителя начальника отдела. Правда, то, что Ровнин и Славян стояли на одних позициях, ничего не значило, поскольку подход к решению назревшего вопроса у них все же был разный. Баженов считал, что надо просто мочить всех, кого можно, без суда и следствия, чтобы остальным небо с овчинку показалось. Олег же полагал, что тут следует действовать куда более осмысленно, если угодно – стратегически. Да, безжалостно, но – осмотрительно.

Но в открытый спор с приятелем он не вступал, предпочитая просто кивать, слушая на разводе и перекурах его постоянные «да всех завалим на хрен» и «будут знать, как по беспределу шарашить народ». Во-первых, потому что когда Славян орал сам, то других не слышал, во-вторых, поскольку за последние годы Олег вообще взял за правило говорить меньше, а слушать больше, после же поступать так, как сочтет нужным. Разумеется, с тем условием, что его действия никак не навредят ни делу, ни коллегам, так как общественное, сиречь отдельское, он, как и прежде, ставил выше, чем личное. Может, даже больше, чем раньше.

Вот и то происшествие, благодаря которому отдельская «девятка», стуча мотором и чихая выхлопной трубой, неторопливо двигалась в направлении Калужского шоссе, с одной стороны, полностью вписывалось в схему происходящего, с другой – поражало тем, насколько тот или те, кто прикончил четверых молодых парней, уверен в собственной безнаказанности. И еще в своем праве на убийство людей, что, возможно, еще хуже.

Олег вздохнул, припомнив слова, которые когда-то произнес Францев, а именно: «Бывали хуже времена, но не было подлей». Даже видавшая виды Павла Никитична сказала, что после Великой Отечественной, когда в Москве невесть что творилось, и то до такого, как нынче, не доходило. После гражданской – да, случались и похлеще завороты, но там полный передел мира шел, что не может не наложить отпечаток что на людей, что на нелюдь с нежитью. Но при этом следует учесть и тот факт, что тогдашним отдельским попроще выживать было, поскольку у них имелась хорошая поддержка в виде ЧК с его спецами, что прошли огонь, воду и горнило жесточайшей войны. А то и двух, если Первую мировую считать. А нынче отдел остался с ночным миром один на один, вот какая штука.

Обуреваемый раздумьями Олег даже не заметил, как машина проскочила город, выбралась на Калужское шоссе и въехала в Троицк. Впрочем, он совершенно не волновался, поскольку был в курсе того, что Саня дорогу знает. Обстоятельный Ольгин, когда понял, что за руль ему придется садиться часто, сходил в близлежащий книжный, купил там карту автомобильных дорог Москвы и области, а после пару недель ее тщательнейшим образом изучил, запоминая улицы, развязки, повороты и тупики, потому теперь знал город не хуже матерого таксиста.

Да и в Троицке он не сплоховал, довольно шустро отыскав конечный пункт назначения, а именно УВД.

– Приехали, – сообщил водитель пассажиру, запарковавшись на обочине и заглушив двигатель. – Идем?

– Идем, – подтвердил Ровнин и глянул на часы. – А быстро мы добрались.

– Повезло, – ответил Саня, забирая с заднего сиденья кожаную папку, похожую на ту, с которой ходил Морозов. – Еще бы чутка – и все, попали в пробку. Пятница же. Дачники на фазенды свои поедут картошку сажать и шашлык делать.

– Ну да, – согласился Олег. – Могу только позавидовать.

– А я нет. У моего бати тридцать соток, он, как коммерческие отношения в стране начались, свои шесть за счет соседей расширил.

– В смысле?

– Землю у них выкупил и двадцать пять соток под картошку определил. Я ее так насажался, а потом навыкапывался, что до пор видеть не могу, хоть вареную, хоть жареную, даже если с лисичками и шкварками. До чего дошло – весну ненавидеть стал, потому что снова с лопатой в обнимку спать придется. А трактор батя не признавал, мол, и дорого, и неправильно, картошечка людской пот уважает, только тогда и растет.

– Н-да, – вздохнул Ровнин. – Эк тебя… Ладно, пошли.

Увы, но опер, которому дело об убитых москвичах досталось, в кабинете отсутствовал.

– Пашка пожрать пошел, – пояснил дежурный, глянув на удостоверение Олега, а после зевнув. – Война войной, обед по распорядку.

– И не поспоришь, – согласился Олег. – Давно отбыл?

– Минут двадцать как. Да и вы сходите, подхарчитесь. Вон закусочная рядом с УВД. Лучшая в городе!

– Да ладно? – усомнился Ровнин.

– По-любому, – заверил его дежурный. – Мы ж там питаемся. Ну и мероприятия разные, если что, тоже у них проходят. Потому владелец в курсе, что если кто из наших у него не то что траванется, а хотя бы изжогу заработает, то… Ну, вы поняли.

– Резонно. Что, Саня? Перекусим?

– Я за, – согласился молодой человек.

– А как Пашка выглядит-то? – уточнил Олег у разговорчивого сержанта. – Старый, молодой? Опиши. Может, за салатом и компотом все дела с ним и порешаем.

Глава 3

Закусочная и впрямь оказалась что надо – чистенькая, светлая, с неплохим выбором блюд и без ребят в кожанках, которые обычно разговаривают матом и объясняют всем, кто тут главный. Обнаружился в ней и тот самый Пашка, он сидел в уголке, жевал пирожок с яблоками и запивал его морсом. Правды ради, обращение «Пашка» к этому человеку подходило очень относительно, поскольку было ему на глазок годков под сорок, не меньше. Впрочем, может, так его именовали за внешность, которая у товарища была самая простецкая, настолько, что к ней подходило слово «нарочито», из чего Олег сделал вывод, что человек это опытный, дело свое хорошо знающий и ухо потому следует держать востро.

– Капитан Моисеев? – уточнил Олег у любителя пирожков, дождался утвердительного кивка, поставил поднос с едой на стол и достал из внутреннего кармана куртки удостоверение. – Отлично. Лейтенант Ровнин, прибыл по поводу…

– Четыре «холодных» из Воронова, – перебил его Пашка и отпил морса из граненого стакана. – Если честно – заждался. Думал уж, что и не приедете.

– А что, еще кто-то ими интересовался? – полюбопытствовал Олег, усаживаясь за стол. – Комитет или прокуратура?

– Да нет, – качнул головой капитан, – никто. Но чтобы четыре вот таких красавца прошли незамеченными? Не верю. Плюс все они москвичи, значит, должен за ними кто-то приехать.

– Откуда знаешь, что москвичи? – сняв пробу с борща, Ровнин удовлетворенно улыбнулся и взялся за солонку. – По лицам определил?

– По документам, – хмыкнул опер. – Все при них осталось – деньги, ключи и так далее. Двое с паспортами, третий с правами, четвертый, самый молодой, со студенческим. Кстати, в хорошем вузе учился, в МГИМО. У меня туда племяшка тот год поступала, так не получилось, сказали, что баллов не добрала. Но, я так думаю, рожей не вышла. Как уж нам уж? Кесарю кесарево, слесарю слесарево.

– Ну, всякое случается, – примирительно произнес Олег. – В этом году можно снова попробовать. Как раз скоро прием документов начнется.

– Не, уже не надо, – усмехнулся Пашка. – Она так подумала-подумала и решила, что ну эту дипломатию на фиг, замуж за Сашку Мареева вышла и к августу родить должна. Там парень хваткий, три палатки держит, автосервис собирается открывать.