Сердце острыми коготками царапнула тревога. Я никогда не покидала пределов Решицы и ее окрестностей без сопровождения отца и охраны. Но помнила, что господарь Войцек предостерегал своих людей об опасностях, что таил высившийся над городом и крепостью Жадецкий холм. Поговаривали, что там свила гнездо настоящая нечисть – пострашнее наемников Картуша. Упыри, ведьмы, великаны, перевертыши… Бр-р-р-р!

Испугавшись, я крепко сжала бока коня.

– Гром! Мы сбились с дороги, любич! Нам не сюда! Поворачивай!

Но куда там! Достучаться до впавшего в раж жеребца было все равно что пытаться словами развернуть ветер.

Тропинка совсем пропала. То там, то тут начали попадаться преграждавшие путь поваленные вязы, но Грома это даже не замедлило. Он скакал и скакал, забираясь все дальше, все выше.

– Стой! Сюда нельзя! Не сюда!

Гром будто не слышал. Он тяжело дышал, но упрямо продолжал ломиться в самую чащу.

«Обезумел! – внезапно осознала я. – Гром обезумел. У него помутилось в голове от боли, вот он и скачет не разбирая дороги прямо навстречу смерти!»

Надо было что-то делать, и срочно!

– Ноги переломаешь! – закричала я что было мочи, ударяя пятками по покрытым пеной бокам. – Убьешься! Стой!

Пальцы вцепились в гриву, потянули.

– Стой! Сто-о-ой!

Последнее слово подействовало как заклятие. В небе грохотнуло. На тропинке, будто из ниоткуда, выросли кусты, а земля, казалось, сама бросилась под лошадиные копыта. Ноги Грома подогнулись, и он рухнул как подкошенный, едва не раздавив меня мощным телом. Я кубарем скатилась со спины коня и закувыркалась по траве, пока не влетела спиной в дерево.

– Ой!

Взвились в воздух вспугнутые нашим вторжением птицы. Затрещали ветки, тяжело заржал поверженный Гром – и все затихло. Лишь слышно было, как шумит в вышине листва да журчит неподалеку горная речка.

Собравшись с силами, я поднялась на ноги и подползла к лежавшему коню. Он тяжело и рвано дышал, бока раздувались и опускались, на губах и ноздрях пузырилась пена. По шкуре волнами бежала дрожь. Из воспалившихся от пыли и пота отметин хлыста сочилась кровь. Глаза тоскливо, невидяще смотрели в недосягаемую чащу.

Заметив меня, Гром тяжело повернул голову и тихо заржал, словно… прощаясь. В уголке черного глаза сверкнула слезинка.

Я почувствовала, как у меня самой наворачиваются горькие слезы. Но вместо того, чтобы впасть в истерику, я вдруг разозлилась.

– Ну уж нет! – крикнула я, обращаясь то ли к коню, то ли к самой природе. – Ты у меня не умрешь, даже не надейся! Слышишь? Слышишь? Жизнью и родом клянусь!

Он только слабо фыркнул.

«Упрямая девчонка».

– Да, – шмыгнула носом в ответ. – Да, я такая.

Голова Грома опустилась на землю. Глаза закатились.

А я, засучив рукава грязного платья, взялась за работу.

ГЛАВА 2

Следующие три дня и три ночи я самозабвенно выхаживала Грома. Благо, условия для этого оказались самые подходящие. Теплое, в меру сухое лето дало всходы целебным травам, горная речка стала незаменимым источником воды, а густая лесная зелень надежно укрыла нас от зноя и чужих глаз.

Лучше и не придумаешь.

Убедившись, что рядом нет ни намека на человеческое жилье, я расслабилась и всецело отдалась процессу лечения. Начала с того, что промыла все раны коня и, как смогла, выстлала землю под Громом широкими листьями лопуха, чтобы избежать дополнительного загрязнения. А потом принялась за изготовление снадобий.

Врачевать я умела и любила. Мама говорила, что у меня особая связь с природой, позволявшая в любом месте находить съедобные плоды и целебные листья. Как только я достаточно подросла, она распорядилась, чтобы меня отдали в обучение лекарю, и не прошло и пяти лет, как я, ученица, превзошла своего учителя. Моими притирками и сборами пользовались семьи дружинников и слуги. Кое-что отец даже отдавал на продажу, а на вырученные серебрушки разрешал покупать цветные отрезы, нитки для вышивки и леденцы сестренке и брату. А когда у меня пошла первая кровь, к моим обязанностям добавились ритуалы и танцы на полях, привлекавшие плодородие. И с тех пор не было и года, когда урожай Радовичей вдвое не превышал бы сборы с полей соседей.

«Это твоя земля, Алишка, – не забывал повторять отец. – Люби ее, отдавай ей всю себя, и она оплатит сторицей».

При мысли об отце сердце сжалось от горя. Не осталось больше Радовичей на родной земле. Не защитили колосящиеся поля и медовые луга от вероломных захватчиков. Наоборот лишь распалили в них жадность.

«Ну, ничего, – мысленно утешила себя я. – Ненадолго. Я доберусь до дяди Мартина, и его мечи восстановят справедливость. Но сначала подниму на ноги Грома».

К моей огромной радости, с этим все складывалось просто отлично. Конь уверенно шел на поправку. В первый день он с трудом мог поднять голову, чтобы сделать пару глотков из импровизированной поилки, которую я сплела из ивовых прутьев, щедро обмазанных речной глиной, но уже ночь спустя начал понемногу подниматься и щипать траву, а еще через день сделал первые неуверенные шаги к водопою. За это время раны от хлыста, исправно смазываемые притиркой из целебных трав, почти затянулись, покрывшись бурой коркой, и я всерьез рассчитывала, что еще пара дней – и можно будет двинуться к дяде.

Но чего я никак не могла ожидать, так это что на рассвете четвертого дня внезапно проснусь в одиночестве.

Грома на его лежанке не оказалось. Впрочем, и чужих следов не было тоже. Да и не верилось мне, что кто-то мог бы увести коня, не разбудив меня и не тронув развешанных вокруг нашего убежища оберегов против нечисти и злых людей.

«Значит… Гром ушел сам?»

В последнее верить не хотелось. Но и не верить не получалось.

«Куда ему идти? Вокруг ни жилья, ни вольного выпаса. Не к упырям же в дикую чащу?..»

В этот момент из прибрежных кустов послышался странный шорох. Что-то черное мелькнуло среди листвы. Обрадованная, я бросилась к берегу.

И чуть ли не нос к… носу столкнулась с выходящим из воды молодым мужчиной.

***

– А-а-а-а-а!

Мой дикий визг разрезал лесную тишину, вспугнув птиц, за три дня уже смирившихся с нашим соседством. Ноги сковал ужас, лицо бросило в краску – парень был голым, да и я, осмелев, ходила по лесу в одной тонкой нижней рубашонке, нещадно разодранной на повязки и оттого едва прикрывавшей то, что господаревой дочери было стыдно показывать даже в бане. Метнуться бы за платьем, но оно сушилось на берегу в опасной близости от не стеснявшегося своей наготы молодого мужчины. И Грома как назло не было рядом…

Вконец растерявшись, я попыталась дать деру, но запуталась в собственных ногах и позорно шлепнулась на попу. Парень присвистнул, недвусмысленно уставившись туда, куда приличному человеку смотреть точно не следовало. От его взгляда у меня запылали даже уши. Больше всего на свете я сейчас хотела, чтобы лен волшебным образом растянулся, закутав меня от пяток до макушки. Если бы только это было возможно…

Какой стыд!

– Н-не подходите! – нетвердым голосом пропищала я, пытаясь прикрыться остатками подола от насмешливого взгляда. – Ч-что вы здесь делаете? И куда дели моего коня? Где Гром?

– Да вот же я, любуйся. – Он покрутился из стороны в сторону, демонстрируя… все свои внушительные достоинства. – Али не признала? Грива на месте, выправка тоже. Разве что хвоста нет. Хотя…

Я ойкнула, торопливо переведя взгляд на приличную половину мужского тела. Ситуация понятнее не становилась.

Нет, если подумать, что-то общее между черноволосым парнем и Громом действительно было. Карие глаза у них были совершенно одинаковые, знакомые до последней черточки. Густые кудрявые волосы до плеч напоминали конскую гриву. Да и телосложение у незнакомца оказалось соответствующее – жеребцы редкой породы вороных горцев отличались большим ростом и развитой мускулатурой, так же как и человек в реке. Высокий, широкоплечий, с крепкими руками и плоским животом, по которому стекали вниз прозрачные капли воды…

«Неужто и правда?.. – сумбурно пронеслось в голове. – Вот что близость нечистого Холма с конями делает…»

Не выдержав срамной картины, я зажмурилась – а когда открыла глаза, непристойная часть незнакомца оказалась еще ближе. Пришлось в панике нащупать первый попавшийся лист лопуха и протянуть его усмехавшемуся парню.

– П-п-прикройся… п-п-пожалуйста…

Незнакомец знакомо, по-лошадиному, фыркнул.

– Ты что, голого мужика никогда не видела? – с насмешливым сочувствием поинтересовался он. Но лист взял и честно прикрылся, пусть и продолжал едва заметно дразняще помахивать лопухом. – Хотя и правда, где бы тебе, господаревой дочке, настоящей красотой любоваться? Ты ж, почитай, дальше крепости и высоких палат не выходила. А если и выходила, так всех упырей и упыриц в полях ради твоего светлого взора загодя заставляли в лучшие рубахи наряжаться.

– Да что ты знаешь? – возмущенно вскинулась я, в запале забыв о наготе парня. – Никакая я не изнеженная господарыня! Я и в лесу бывала, и поля объезжала. И вообще… что за ерунду ты говоришь! Нет на земле Радовичей упырей, а только честные и работящие люди!

«Кроме Картуша, само собой. Но и того дядя Мартин мечами и поганой метлой очень скоро выгонит из родовой крепости».

Парень-конь с сомнением хмыкнул. По его лицу было видно, что он остался при своем мнении.

Я скрестила на груди руки, стараясь не смотреть на подрагивавший в чужих пальцах лист.

– Сам-то ты кто такой… все видевший?

– Мое имя Волхар. – Незнакомец гордо расправил плечи. – Гайтан с Жадецкого холма.

– К-кто? – Я ошалело уставилась на парня, пытаясь вспомнить, где слышала странное слово. А потом до меня наконец дошло. – Постой, к-как ты сказал? Ж-жадецкий холм? Ты что, уп… – Голос сорвался. – Ты… морой?

– Да нет, – недовольно поморщился Волхар. – Гайтан. Сказал же. Морой – это совсем другое. Будь я мороем, улетел бы уже давно. – Он завистливо вздохнул, посмотрев на дерево. – У них-то форм много, выбирай любую, коли магии вдосталь.

Совершенно сбитая с толку тем, насколько легко парень рассуждал об упырях и их магии, я проследила за его взглядом и с ужасом заметила на ветке вяза маленькую серо-желтую птичку. Колени подкосились.

– Это… – Я испуганно икнула, не зная, пора ли бежать или уже поздно. – Это морой?!

Волхар закатил глаза.

– Вот вроде образованная господарева дочка, а интеллект… Вспоминай умные книжки, которые читала. Кто живет на Холмах? Не одни же морои.

«Боги, мне теперь еще кони будут нотации читать. Докатились…»

Происходящее становилось все более и более невероятным. Но Волхар ждал, так что я ответила.

– Н-нечисть.

– Волшебные существа, – невозмутимо поправил парень. – Вылвы, лесовики, иеле. Перевертыши – такие как зазовки или волкулаки. И гайтаны, само собой.

Вот теперь, стоило только Волхару упомянуть книжки, я вспомнила.

– Гайтан! – Я уставилась на парня во все глаза. – Так ты что, волшебный конь великого героя Фэт-Фрумоса? А у тебя правда в ухе колдовской гребень, из которого вырастает лес? И где твои крылья? Прямо из лопаток появятся, если ты пожелаешь?

Рука Волхара – та, что с лопухом – взметнулась ко лбу. Я смущенно ойкнула, и лист вернулся на место.

– Сказочница, – буркнул он. – Крылья, выдумала тоже.

– Значит, ты не сказочный конь, – с ноткой разочарования уточнила я. – А кто тогда?

– Боги, – не выдержал Волхар, – тебя что, кто-то по голове ударил при нападении на крепость? Или лбом о ветку приложилась, пока мы по лесу скакали? Умная же вроде девчонка. Гром я! Гром… да уж, выдумали люди имечко. Хотя, конечно, могло быть и хуже. Когда в хлеву хряк Миклуша, всего стоит ожидать… – Заметив, что я все так же смотрю на него во все глаза, парень перестал бурчать и наконец соизволил объясниться. – Черный Гром – это моя звериная ипостась. Ну, как волкулак может превращаться в волка, финеле – в лиса, а зазовка – в лебедя. Так же и гайтаны.

– Мужчины?

– Гайтаны.

Я смутилась.