Голос прозвучал глухо, словно внутри закрытой комнаты, и тут же увяз в тишине. Никакого эха, никакого отклика. Только еле слышный шёпот между деревьями – тихий, монотонный, похожий на молитву на незнакомом языке.

Впереди мелькнул слабый свет – бледное, голубоватое сияние между стволами. Может быть, фонарик кого-то из друзей? Или огни лагеря?

Она пошла на свет, раздвигая ветви, перешагивая через поваленные стволы. Чем ближе подходила, тем сильнее становилось ощущение, что что-то не так. Свет не мерцал, как от фонарика или костра. Он был ровным, холодным, почти потусторонним. И он двигался – медленно, но неуклонно.

Светлана замерла, осознав опасность. Что бы ни было источником света, оно не было ни её друзьями, ни персоналом лагеря. И оно приближалось.

Она отступила на шаг, готовясь бежать. Но среди деревьев мелькнула фигура – детский силуэт в пионерской форме, с красным галстуком, светящимся в темноте. Затем появилась вторая. Третья. Четвёртая.

Они двигались между деревьями с неестественной синхронностью, словно марионетки, управляемые одной рукой. Шаги были беззвучными, ветви не шелестели, когда они проходили сквозь кусты. Светлана видела их лица – или, скорее, отсутствие лиц. Там, где должны были быть глаза, нос, рот, виднелись лишь смутные очертания, размытые, словно на плохой фотографии.

Один из призрачных пионеров вышел на пятно лунного света. И тогда Светлана разглядела его лицо полностью – древнее, морщинистое лицо старика на детском теле, с глазами, в которых отражались десятилетия наблюдений и вечность пустоты.

Светлана застыла, парализованная ужасом. Пионеры-призраки медленно окружали её, смыкая круг. Движения их были синхронными, нечеловеческими. А из-за спин, из глубины леса, приближалась ещё одна фигура – высокая, взрослая, с лицом, которое постоянно менялось, перетекая из одного выражения в другое, как воск под огнём.

Воздух вокруг загустел и застыл, словно ночь выдохнула сквозь иглы и листья тягучий, холодный студень. Белёсая мгла выползла из-под корней, медленно заклубилась в сгущающемся мраке, закручивая воронку, которая поглощала и Светлану, и размытых призраков в красных галстуках, и все звуки – до последнего шелеста. Кроны деревьев, ещё секунду назад вычерченные на фоне неба резкими силуэтами, теперь дрожали и текли, как акварель в дождь. Стволы исчезали, сливались с дымкой, растворялись. Пустота разрасталась стремительно, пожирая остатки реальности: сначала исчезли шаги за спиной, затем – призрачный свет, потом – даже тяжесть собственного тела.

Светлана попробовала вдохнуть, но не смогла уловить ни запаха леса, ни знакомого сырого воздуха. Лёгкие не наполнились. Ни боли, ни страха – только безразмерная тишина, в которой исчезли любые ориентиры. Звуки пропали совсем: не было ни голоса, ни дыхания, ни биения сердца. Кожа не чувствовала ветра, одежда перестала сковывать движения, а сами движения стали эфемерными, несбывшимися намерениями.

В какой-то момент она поняла, что потеряла понятие времени. Минуты, секунды растворились без следа, уступая место ожиданию. В этом пространстве никто не мог быть уверен, что он всё ещё существует. Даже внутренняя речь стала чуждой: мысли возникали медленно, лениво, перемешивались с воспоминаниями о детстве – и тут же исчезали, обрывались, не завершившись. Голова гудела пустотой, пальцы не слушались, а ноги будто приросли к месту или вовсе перестали существовать.

В абсолютной тишине Светлана впервые ощутила полное одиночество – все связи с прошлым и настоящим были перерезаны. Она не вспомнила ни лица матери, ни имени, ни того, зачем оказалась в этом лесу. Даже страх стал далёкой и неактуальной абстракцией.

Осталась только она и белёсая вуаль, скользящая в вакууме. Она попыталась закричать, но из горла не вырвалось ни звука. Любая попытка позвать на помощь глохла внутри черепа, словно голос застревал в смоле.

И тогда в пустоте начали вырастать образы – неуловимые, зыбкие, как сны после лихорадки. Сначала чёрно-белые школьные фотографии; потом – парадный зал с красными матовыми шарами; потом – зыбкая фигура мальчика с лицом, которое всё время менялось. Все воспоминания Светланы разом всплыли на поверхность и, не выдержав света, тут же рассыпались в прах. В последний миг, перед тем как исчезнуть, она увидела себя со стороны – маленькую, беззащитную, потерявшуюся в чужом, бесконечном лесу.

Сознание стало таять, истончаться, как лёд под тёплой ладонью. Она не ощущала ни тела, ни страха, ни времени – только смутное осознание, что когда-то была кем-то, но больше это не имеет значения.

И в белой тишине её понесло всё дальше и дальше, пока не осталась только точка на краю умирающего сна.

Глава 5. Взрослый выбор

Туман обволакивал Тимофея, словно живое существо, проникая под одежду, оседая влажными каплями на волосах и коже. Уже несколько минут он брёл между деревьями, пытаясь найти дорогу обратно в лагерь после того, как в панике бросился бежать от могилы пионера-героя. Странное чувство нереальности нарастало с каждым шагом – звуки становились приглушённее, словно кто-то медленно поворачивал ручку громкости, а запах сырой хвои делался всё интенсивнее, почти до головокружения.

Тимофей пытался сосредоточиться на логике и здравом смысле – в конце концов, любой лес когда-нибудь заканчивается, нужно просто выбрать одно направление и придерживаться его. Но с каждым шагом туман сгущался, становясь почти осязаемым, как вата. Направление терялось, деревья превращались в размытые силуэты, возникающие и исчезающие, словно призраки.

– Рома! Антон! – крикнул Тимофей, но звук голоса прозвучал странно глухо и сразу же потонул в беззвучной пустоте. – Да какого чёрта…

Он остановился, тяжело дыша. Нелепая ситуация – тридцатилетний мужчина в теле двенадцатилетнего мальчика, заблудившийся в лесу советского пионерлагеря, в который каким-то невероятным образом перенёсся из две тысячи второго года. Если рассказать кому-нибудь – решат, что сошёл с ума. Да он и сам уже начинал в этом сомневаться.

Со всех сторон наступала белёсая мгла, превращая деревья в тени, а землю под ногами – в зыбкую, неопределённую поверхность. Тимофей инстинктивно сжал кулаки, словно готовясь к бою с бесформенным противником. Он ненавидел чувствовать себя беспомощным, ненавидел терять контроль – а сейчас всё происходило именно так: реальность ускользала, оставляя его наедине с неизвестностью.

Влага пропитала пионерскую форму, рубашка прилипла к телу, вызывая неприятный холод, расползающийся от поясницы вверх по спине. Тимофей поёжился и сделал ещё несколько шагов, уже не пытаясь кричать – инстинкт подсказывал, что любой звук в этой пустоте лишь привлечёт нежелательное внимание.

Внезапно туман сгустился до такой степени, что Тимофей не мог разглядеть даже собственных рук перед лицом. Он поднёс пальцы к самым глазам – но видел лишь белёсую пустоту там, где должна быть ладонь. Секундная паника, удар адреналина – и он инстинктивно шагнул вперёд, словно пытаясь прорваться сквозь непроницаемую завесу.

Шаг. Ещё один. Что-то изменилось в воздухе – исчез запах хвои, исчезла влажность, само ощущение леса растворилось. Тимофей сделал ещё шаг и вдруг понял, что идёт по твёрдому, ровному полу. Бетонному. Туман начал рассеиваться – сначала медленно, затем всё быстрее, открывая взгляду очертания какого-то помещения.

Пыльные металлические стеллажи, уходящие в полумрак. Серые бетонные стены с потёками конденсата. Тусклый свет единственной лампы, свисающей с высокого потолка на длинном проводе. И запах – резкий, характерный: бензин, машинное масло, металлическая стружка, дешёвые сигареты, пот.

Тимофей застыл, не веря глазам. Этот склад он узнал бы вслепую – каждую трещину в бетонном полу, каждую особенность освещения. Склад автозапчастей на окраине Москвы, где работал старшим смены с девяносто седьмого по девяносто девятый, пока не перешёл в офисный бизнес. Полулегальный, с сомнительной бухгалтерией, где впервые почувствовал вкус власти, пусть и маленькой.

Он медленно шёл между стеллажами. Выцветший календарь с полуголыми девицами на стене, треснувшая кафельная плитка возле входа в каптёрку, запах дешёвого растворимого кофе, стойкой нотой висящий в воздухе. Август девяносто восьмого года – месяц, перевернувший многие жизни, когда случился дефолт и рубль рухнул в одночасье.

Он повернул за угол и замер, увидев самого себя – молодого, двадцативосьмилетнего, сидящего за обшарпанным столом в углу склада. Волосы короче, плечи уже, лицо моложе, без той жёсткости, которая появилась позже. Но это был, несомненно, он сам – склонившийся над потрёпанным журналом учёта, делающий какие-то пометки карандашом, изредка поглядывая на дешёвые китайские часы на запястье.

Молодой Тимофей не замечал двойника из будущего. Полностью погружён в работу, лишь изредка отвлекался, чтобы сделать глоток из пластикового стаканчика на краю стола. Тимофей нынешний понял, что стал чем-то вроде призрака – невидимого наблюдателя в собственном прошлом.

Он подошёл ближе, рассматривая своё молодое лицо. Странное чувство – видеть себя со стороны, замечать детали, на которые никогда не обращал внимания. Лёгкая асимметрия в чертах, напряжённая складка между бровями, машинальный жест – рука то и дело поднимается поправить несуществующий галстук, привычка, которую приобрёл позже, когда начал носить костюмы каждый день. Молодой Тимофей ещё не знал, что станет успешным бизнесменом, что будет владеть собственной компанией. Но в глазах уже читалась целеустремлённость, холодная расчётливость, которая позже принесёт успех.

Дверь склада со скрипом отворилась, впуская поток холодного воздуха и женскую фигуру. Тимофей-призрак вздрогнул, узнав её мгновенно – Зарина, двадцатипятилетняя девушка, работавшая уборщицей на складе. Тонкая, смуглая, с огромными карими глазами, которые всегда смотрели чуть испуганно, как у загнанного зверька.

Зарина тихо прошла мимо стеллажей, держась у стены, словно пытаясь слиться с ней, стать незаметной. Движения экономные, осторожные – так двигаются люди, привыкшие к опасности, готовые в любой момент сорваться с места и бежать. На запястье тускло поблёскивал тонкий серебряный браслет – единственная драгоценность, которую она себе позволяла.

Молодой Тимофей поднял голову от журнала и улыбнулся ей – не тепло, а с особым выражением превосходства, которое тогда считал признаком уверенности в себе.

– Зарина, – произнёс он, откладывая карандаш. – Как раз тебя ждал. Подойди-ка сюда.

Женщина вздрогнула и остановилась, не поднимая глаз. Пальцы нервно теребили край потрёпанной кофты.

– Тимофей Сергеич, я уборку ещё не закончила…

– Ничего, успеешь, – будущий бизнесмен указал на стул напротив. – Садись, разговор есть.

Тимофей-призрак наблюдал, как женщина медленно, неохотно приблизилась и села на самый край стула, готовая вскочить в любой момент. Этот разговор он помнил до мельчайших деталей – каждое слово, каждый жест. День, когда впервые по-настоящему понял: власть не в крике, не в угрозах, а в информации.

– У меня для тебя новости, – молодой Тимофей откинулся на стуле, растягивая момент. – Я просматривал документы сотрудников, и знаешь, что обнаружил?

Зарина замерла, глаза расширились от страха. Она знала. Конечно, знала, что документы поддельные, что находится в России нелегально. Для девушки из бедной семьи это был единственный способ получить работу, единственный шанс вырваться из нищеты.

– Тимофей Сергеич, – голос дрожал, став почти шёпотом. – Я хорошо работаю, да? Никогда не опаздываю…

– Твои документы, Зарина, – молодой Тимофей говорил спокойно, почти ласково, но в интонации сквозила сталь. – Они фальшивые. Регистрация поддельная, разрешение на работу липовое. Знаешь, что бывает за такое?

Зарина опустила голову ещё ниже, плечи поникли.

– Пожалуйста, – прошептала она. – Мне очень нужна эта работа. У меня семья, мама болеет…