Тимофей-призрак смотрел на эту сцену и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое. Он помнил, какое удовольствие испытывал тогда, видя страх в её глазах, абсолютную беспомощность перед ним. Помнил, как наслаждался этой маленькой властью – властью над человеческой судьбой.

– Я мог бы сообщить начальству, – молодой Тимофей сделал паузу, барабаня пальцами по столу. – Или даже в миграционную службу. Но не буду.

В глазах Зарины мелькнула надежда, тут же сменившаяся настороженностью. Она достаточно знала о жизни, чтобы понимать: ничто не даётся просто так.

– Почему? – тихо спросила она.

– Потому что я хороший человек, – молодой Орлов улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. – И потому что ты мне нравишься, Зарина. Хорошо работаешь, не создаёшь проблем. Зачем терять хорошего сотрудника?

Тимофей-призрак подошёл ближе, почти касаясь плеча своей молодой версии. Он видел, что тогда действительно верил в собственную благородность. Верил, что делает доброе дело, проявляет милосердие. И одновременно наслаждался властью – тем, что жизнь этой женщины теперь зависела от его прихоти.

– Так что мы сделаем вид, будто я ничего не видел, – продолжал молодой Тимофей. – Ты продолжишь работать, как раньше. Только иногда, может быть, придётся помогать мне с некоторыми… дополнительными задачами. Ничего сложного, не беспокойся.

Зарина медленно кивнула, не поднимая глаз. Пальцы непроизвольно коснулись серебряного браслета, словно ища поддержки в этом единственном напоминании о доме.

– Я слышал, ты собираешься замуж? – неожиданно спросил молодой Тимофей.

Зарина вздрогнула, удивлённая тем, что он знает такие подробности.

– Да, – она едва заметно улыбнулась, и на мгновение лицо осветилось изнутри. – Мы с Рустамом хотим пожениться этой осенью. Он из моего города, работает на стройке…

– Хорошо, – кивнул молодой Тимофей. – Очень хорошо. Семья – это важно. Кстати, я мог бы помочь с документами для твоего будущего мужа. Есть знакомые в паспортном столе.

Тимофей-призрак увидел, как в глазах женщины промелькнуло понимание. Она осознала, что попала в ловушку – добровольно рассказав о женихе, дала ещё одно оружие против себя.

– Спасибо, – выдавила Зарина, голос стал ещё тише. – Вы очень добры.

Молодой Тимофей откинулся на стуле с довольной улыбкой.

– Ну что ты, какие мелочи. Мы ведь одна команда, правда?

Он медленно встал. Движения неторопливы и выверены, как у хищника, оценивающего добычу. Обогнул стол – каждый шаг звучал гулко в пустом помещении, где единственная лампа отбрасывала резкие тени, делая фигуру выше и массивнее. Зарина съёжилась на стуле, инстинктивно пытаясь стать меньше, незаметнее – первобытный защитный рефлекс, бесполезный против хищника, уже выбравшего жертву.

Тимофей-призрак наблюдал с холодным узнаванием: каждое движение, каждый жест молодой версии были записаны в памяти, словно выжжены на внутренней стороне век.

Молодой Тимофей стал между ней и дверью. Мягко, но решительно отрезая путь к отступлению. Тень падала на Зарину, словно накрывая её тёмным покрывалом.

– Мы можем решить это по-взрослому, – произнёс он вкрадчиво. – Ты же понимаешь, о чём я?

Глаза Зарины расширились, в них отразилось понимание – и ужас. Она дёрнулась, словно от удара, попыталась встать, но Тимофей положил руку ей на плечо, мягко, но властно удерживая на месте.

– Я не… я не могу, – голос дрожал. – У меня жених, мы скоро поженимся. Я люблю его.

– Зарина, – молодой Тимофей мягко перебил её, поглаживая большим пальцем плечо через тонкую ткань блузки, – я ничего от тебя не требую. Это твой выбор. Я никого не заставляю.

Тимофей-призрак наблюдал, как молодое лицо меняется, становясь одновременно и мягче, и жёстче – маска заботы, за которой скрывалась голодная пустота.

– У меня есть выбор? – тихо спросила Зарина, и в голосе сквозило горькое понимание: выбора нет.

– Конечно, – молодой Тимофей продолжал улыбаться. – Ты всегда можешь сказать «нет». И я пойму. Правда, тогда и я не смогу помочь с документами. И, к сожалению, придётся сообщить руководству о твоей ситуации. Это не угроза, просто… понимаешь, я рискую своим положением, прикрывая тебя. Мне нужна… компенсация за риск.

Рука скользнула с плеча к шее, легонько поглаживая кожу под ухом. Зарина вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась – тело словно оцепенело от страха и отвращения.

– Пойдём, – сказал Тимофей, беря её за руку и помогая встать. – Здесь неудобно. В глубине склада есть место, где нам никто не помешает.

Он повёл её между высоких металлических стеллажей, уставленных запчастями. Лампы здесь горели через одну, создавая причудливый ритм света и тени. Шаги эхом отдавались от бетонных стен, а запах машинного масла и металла становился всё сильнее, смешиваясь с чем-то затхлым, застоявшимся – словно сам воздух здесь застыл, не обновляясь годами.

Тимофей-призрак следовал за ними, плывя сквозь время, как наблюдатель в театре собственного прошлого. Он помнил, куда они шли – в дальний угол склада, где за штабелями ящиков с автозапчастями скрывался от посторонних глаз закуток. Там стоял старый диван с продавленными пружинами, который использовали для редких перекуров или короткого сна во время ночных смен.

Зарина шла, опустив голову, плечи поникли. Она не вырывалась, не кричала, не пыталась убежать – знала, что бесполезно. Нелегальное положение, отсутствие документов, неизбежная депортация и крах всех надежд – всё это держало крепче любых верёвок.

Они дошли до закутка. Старый диван, покрытый потёртой тканью, несколько ящиков, служивших импровизированными столиками, и голая лампочка без абажура, свисающая с потолка на длинном проводе. Свет здесь был особенно резким и безжалостным, выхватывающим каждую морщинку, каждую складку одежды, каждую каплю непрошенных слёз.

– Вот тут нам никто не помешает, – сказал молодой Тимофей, закрывая за собой проход, составленный из ящиков. – Можешь расслабиться.

Зарина стояла посреди этого убогого пространства, обхватив себя руками, словно защищаясь от холода, хотя в помещении было душно. Тимофей подошёл, положил руки ей на плечи.

– Не нужно так нервничать, – сказал он с улыбкой. – Всё будет хорошо. Ты же хочешь, чтобы всё было хорошо?

Она кивнула, не поднимая глаз. Руки безвольно опустились.

– Так что… что я должна делать? – спросила она шёпотом.

– Для начала, – Тимофей отступил на шаг, – можешь снять блузку.

Зарина медленно подняла руки к верхней пуговице – белая блузка с мелким цветочным узором, такая же безликая и дешёвая, как всё, что она носила. Пальцы дрожали, когда она расстёгивала пуговицу за пуговицей, открывая сначала шею, затем ключицы, потом скромный белый бюстгальтер – дешёвый, с потёртой резинкой и заплаткой на боку.

– Тимофей Сергеевич, – прошептала она, глядя в пол, – пожалуйста, не надо. У меня жених, мы любим друг друга. Я… я не могу так.

– Всё ты можешь, – Тимофей присел на край дивана, наблюдая за ней. – И блузку сними полностью. И юбку тоже. Не тяни время.

Зарина стянула блузку с плеч, аккуратно сложила и положила на ящик, словно эта маленькая деталь – забота об одежде – могла вернуть хоть каплю достоинства. Затем расстегнула молнию на юбке – тёмно-синей, до колен. Юбка соскользнула вниз, обнажая белые трусики, такие же простые и безыскусные.

Слеза скатилась по щеке, оставляя влажную дорожку. Она не стирала её, позволяя высохнуть самой. Стоя в одном белье посреди склада, под безжалостным светом лампы, который подчёркивал каждое несовершенство – худобу, несколько синяков на бёдрах от ударов о столы во время уборки, тонкий шрам на животе.

– Тимофей Сергеевич, – она вдруг упала на колени, протягивая руки в умоляющем жесте, – прошу вас. Я всё для вас сделаю. Буду убирать у вас дома, готовить, что хотите. Только не это. Я не смогу потом смотреть Рустаму в глаза.

Тимофей смотрел на неё сверху вниз, и в глазах не было ни жалости, ни сочувствия – только холодное удовлетворение от власти над ней.

– Зарина, – голос звучал почти ласково, – не драматизируй. Это просто секс. Все это делают. Твой Рустам никогда не узнает, если ты не скажешь. И всё будет хорошо. У тебя будут документы, у него будут документы. Поженитесь, будете жить долго и счастливо.

Он наклонился и погладил её по волосам, как гладят послушную собаку.

– А теперь сними остальное. И хватит слёз.

Но слёзы продолжали течь, пока Зарина снимала бюстгальтер, обнажая маленькую грудь с тёмными сосками, набухшими от холода и страха. Руки дрожали, когда она стягивала трусики – последнюю защиту, последнюю преграду между достоинством и полным унижением.

Теперь она стояла обнажённая, дрожащая, обхватив себя руками в бесполезной попытке прикрыться. Кожа покрылась мурашками от холода бетонного пола под босыми ногами.

– Красивая, – сказал Тимофей, и слово прозвучало как оскорбление.

Он встал и начал расстёгивать ремень, не сводя с неё глаз. Металлическая пряжка звякнула, когда брюки упали на пол.

– На диван, – скомандовал он.

Зарина легла, глядя в потолок невидящим взглядом. Тело напряжено, словно перед пыткой.

Тимофей-призрак наблюдал с холодной отстранённостью, но где-то глубоко внутри зарождалось странное чувство – не раскаяние, не сожаление, а скорее тревожное осознание: в этой сцене было что-то не просто неправильное, а противоестественное в самой своей сути.

Молодой Тимофей навис над Зариной, его тело закрыло свет, погрузив её лицо в тень. Она закрыла глаза, сжала губы, мысленно отделяя себя от происходящего, уходя глубоко внутрь, туда, где никто не мог до неё добраться.

Он гладил её – сначала осторожно, почти заботливо, будто пытался обмануть, что в этом есть хоть капля нежности. Пальцы скользили по плечам, спине, потом ниже, к талии. Зарина вздрогнула, будто от удара током. Лицо перекосило, щёки залились краской, и она зарыдала в полный голос – не сдерживая ни стыда, ни страха, ни той последней надежды, что ещё теплилась внутри.

Диван скрипел, пружины впивались в спину. В холодном, пыльном воздухе звуки становились резче – скрип дивана, тяжёлое дыхание Тимофея, приглушённые всхлипывания, которые она пыталась сдержать, закусив губу до крови.

Где-то в глубине склада хлопнула дверь, раздались шаги – кто-то из сотрудников вернулся на рабочее место. Зарина вздрогнула, страх обнаружения придал унижению новое измерение. Но Тимофей знал, что сюда никто не заглядывает, что этот угол – его территория, его маленькое царство, где он абсолютный властитель.

Движения стали резче, безжалостнее, словно он наказывал её за страх, за слёзы, за слабость. Он наслаждался не столько физическим актом, сколько властью, контролем, возможностью делать с ней всё, что захочет.

Рыдания были не для него, не для окружающего мира, не для будущего забытого жениха – для самой себя, потому что в этот момент Зарина почувствовала: себя у неё больше нет, и ничего нет, кроме холода, пустой боли и мерзкой, липкой вины за то, что всё-таки подчинилась.

– Тише, – сказал Тимофей, прижимая её к себе, будто желая придать происходящему интимность. – Всё нормально. Всё пройдёт.

Она старалась не смотреть ему в глаза, не слышать, не чувствовать чужой запах. Но каждый вздох, каждое движение были для неё раскалённой иглой, вонзающейся прямо в кости. Она пыталась ускользнуть внутрь себя, отгородиться мысленно от его поцелуев – самых ненавистных в мире, потому что в этой «ласке» чувствовалась не забота, а желание раздавить, подчинить, сломать до конца.

Когда он на секунду отстранился, чтобы стянуть с себя майку, Зарина машинально потянулась к блузке, прижимая её к груди, как последний щит, но он выхватил ткань из рук, отбросил, и теперь она осталась почти голой, дрожащей, беспомощной. Худое тело, которого она всегда стыдилась, стало вдруг центром мира, и этот центр был сплошной болью.