Он опрокинул её на диван, и пружины громко взвыли. Зарина сжалась в комок, уткнулась лицом в подлокотник, закрыла уши руками, но никуда не исчезла – наоборот, каждое прикосновение словно было вылеплено в камне, и этот камень теперь лежал внутри неё, поджимая внутренности. Она продолжала рыдать, всхлипывая прерывисто, как ребёнок, и в какой-то момент руки подкосились, и она не смогла даже сопротивляться – ни физически, ни морально. Было такое чувство, будто тело – это просто оболочка, которую можно распахнуть, вывернуть наизнанку, а дальше делать с ней что угодно, и никто не придёт на помощь, и никто уже не напомнит, что где-то когда-то была другая жизнь.

Он развёл её ноги с той же холодной решимостью, с какой взламывают ржавый замок или силой открывают заевшую дверь. В тот миг, когда он оказался внутри, Зарина замерла, будто в неё вонзили холодное лезвие, – и, не издав ни звука, закрыла лицо ладонями. Слёзы хлынули сразу, заливая глаза и рот, заставляя всхлипывать глухо, в пустоту, потому что плакать вслух было опасно: за тонкой стенкой мог кто-то пройти, услышать, и тогда стыд расползся бы не только внутри, но и наружу, навсегда. Она уткнулась лбом в подлокотник, впиваясь ногтями в потрёпанную ткань, а другая рука машинально сжала край дивана, будто тот мог удержать её здесь, в этом мире, а не утащить за грань.

Тимофей был тяжёлым, липким, неотступным. Дыхание било в ухо горячей волной, и каждое движение ощущалось как отдельная пытка, особенно потому, что он делал паузы – дразнящие, хищные, будто изучал, где проходит черта боли, за которой откроется настоящее отчаяние. Тело сначала просто не слушалось, потом – как назло – стало откликаться, предательски дрожа, и это было для Зарины самой страшной пыткой: ведь если тело живёт само по себе, то, может быть, она и правда заслужила всё это? В голове роились мысли о доме, о матери, о Рустаме и о том, что теперь никогда не получится быть прежней – человек теряет себя не сразу, а вот так, по кусочкам, с каждым толчком, с каждой новой каплей унижения.

В какой-то момент он, поймав её за подбородок, заставил повернуться и посмотреть на него. Лицо Тимофея было спокойным, даже немного усталым, как будто он уже мысленно составлял список дел на вечер: позвонить начальнику, заехать в магазин, написать кому-то из знакомых. Он вздохнул, ускорил ритм, и, когда пришёл к финалу, даже не издал ни звука – просто резко отстранился, натянул брюки, ловко застёгивая ремень одной рукой. Зарина наконец смогла вдохнуть. Плечи вздрагивали от немых рыданий, а внутри осталась только пустота и стыд – такой густой, что казалось, он никогда уже не смоется.

– Видишь, всё не так страшно, – сказал он. – Можешь одеваться. И не забудь протереть диван, здесь бывают и другие сотрудники.

Это последнее указание – будничное, деловое – было, возможно, самым унизительным из всего, что произошло. Оно низводило её из статуса человека в статус вещи, функции, придатка к швабре и тряпке.

Зарина медленно встала. Каждое движение давалось с трудом, словно тело стало чужим, неподвластным. Она натянула трусики, бюстгальтер, блузку, юбку – механически, как робот, выполняющий заданную программу.

– Спасибо за… понимание, – сказал Тимофей, словно они только что заключили деловую сделку. – Завтра поговорю насчёт документов. А в пятницу жду тебя здесь после шести. Обсудим детали.

Он развернулся и ушёл, не оглядываясь, оставив её одну в этом углу склада, среди ящиков и пыли, под безжалостным светом лампы, которая продолжала освещать место унижения с равнодушием всего неживого.

Тимофей-призрак остался с ней. Он видел, как она медленно опустилась на диван, обхватила себя руками и заплакала – тихо, беззвучно, сотрясаясь всем телом.

Время в этом воспоминании-видении ускорилось, как в старом фильме, где кадры сменяют друг друга с нарастающей скоростью. Тимофей видел, как эта сцена повторялась снова и снова – разные дни, то же место, те же люди, те же действия. Видел, как Зарина становилась всё тише, всё безжизненнее, словно что-то внутри умирало с каждым разом.

Когда-то живые глаза, выразительные даже в страхе, постепенно тускнели, становились похожими на стекло – отражающее, но не пропускающее свет. Движения, раньше нервные и резкие, становились механическими, как у заводной куклы. Она приходила, раздевалась, ложилась, вставала, одевалась и уходила – с тем же пустым выражением лица.

Месяц превратил её в тень себя прежней – худую, изможденную женщину с потухшими глазами и вечной полуулыбкой, которая не касалась глаз. Документы, обещанные Тимофеем, так и не появились – всегда находилась причина для отсрочки, новое требование, новое унижение.

А затем наступил день, когда что-то надломилось окончательно. Тимофей-призрак видел, как Зарина сидит на краю кровати в крошечной комнате, которую снимала на окраине города. Напротив – молодой мужчина, Рустам, её жених. Он только что приехал из родного города, чтобы наконец быть с ней, готовиться к свадьбе.

– Я должна тебе кое-что сказать, – голос Зарины звучал странно спокойно для человека, который готовился прыгнуть в пропасть. – Я тебе изменяла. С начальником. Несколько раз.

Лицо Рустама – открытое, честное лицо человека, привыкшего верить людям – медленно менялось, отражая боль предательства, непонимание, гнев.

– Зачем? – только и спросил он. – Почему?

Зарина молчала. Она не могла сказать правду – что не было выбора, что была вынуждена, что это было насилие, а не измена. Почему? Возможно, из гордости. Возможно, чтобы не видеть в его глазах жалость, которая была бы ещё хуже презрения. Возможно, потому что даже в этот момент полного самоуничтожения хотела защитить его – от знания, что он не смог защитить её, от осознания, что месть Тимофею означала бы крах всех надежд на будущее.

– Я не знаю, – только и сказала она. – Прости меня.

Рустам встал. На лице застыло выражение человека, увидевшего, как рушится весь его мир.

– Прощай, – сказал он и вышел, закрыв за собой дверь так тихо, словно боялся разбудить спящего.

Тимофей-призрак хотел отвернуться, не видеть, что будет дальше. Но что-то – то ли сила, управляющая этим путешествием сквозь время, то ли собственная совесть – не позволяло уйти.

Зарина сидела неподвижно. Щелчок двери прозвучал для неё как приговор – окончательный, бесповоротный. Тимофей-призрак наблюдал, как она медленно поднялась с кровати, двигаясь словно под водой, подошла к маленькому комоду у окна. Пальцы коснулись серебряного браслета – единственной вещи, связывавшей с домом, с матерью.

Она сняла браслет, бережно положила на чистый лист бумаги. Рядом – связку ключей и почти пустой кошелёк. Аккуратно расправила лист. Не написала ни строчки. Зачем? Некому читать.

Пространство поплыло, растворяясь в тумане. Щелчок – и он уже в другом месте, в другом дне.

Раннее утро понедельника, три дня спустя. Молодой Тимофей сидел за обшарпанным столом на складе, заполняя бумаги, когда донеслись голоса из соседнего помещения. Две кладовщицы, Нина Петровна и Галина, о чём-то взволнованно шептались.

– Говорят, в ванной нашли, – донёсся приглушённый голос Нины Петровны. – Вода красная вся, а она в одежде, представляешь?

– Да ты что? – ахнула Галина. – Прямо в одежде? И что, никакой записки?

– Только серебряный браслетик на столе. И всё.

– А с чего она вообще? Молодая ведь совсем, как её… Зарина.

Имя ударило, словно пощёчина. Тимофей застыл, не дописав цифру. Ручка дрогнула, оставив на бумаге лишнюю черту.

– Кто её знает, – вздохнула Нина Петровна. – Может, с мужиками проблемы. Она же с нашим Тимофеем Сергеичем крутила что-то, все видели, как после работы вместе оставались.

– С завскладом? Да ну тебя! Он же такой… серьёзный.

– А вот поди ж ты. Может, бросил, она и не выдержала.

Голоса стихли. А Тимофей так и сидел с потемневшим лицом, глядя на расплывшуюся кляксу, которая, казалось, становилась всё больше – словно лужа крови на кафельном полу чужой ванной.

Он медленно положил ручку, ослабил галстук. Пальцы казались чужими. В голове – гулкая пустота, только одно слово пульсировало в висках: утонула, утонула, утонула.

Тимофей-призрак видел, как молодая версия сглотнула, огляделась – не заметил ли кто? – и с наигранной небрежностью потянулась к сигаретам. Движения были спокойными, но пальцы дрожали.

На заднем дворе склада молодой Тимофей жадно затянулся, глядя в серое небо. Моросил дождь, оседая каплями на волосах и плечах. Он не замечал влаги, механически затягиваясь раз за разом.

Зарина мертва. Утонула в ванной, даже не сняв одежды – словно последним жестом отвергая саму возможность обнажения.

Сознание отказывалось складывать факты воедино. Дым словно мог защитить от реальности, закрыть от мыслей, просачивающихся сквозь броню рационализации.

«Я ничего не сделал. Ничего противозаконного. Всё было добровольно. Она могла отказаться».

Но следом, как тёмная тень: «Могла ли? По-настоящему?»

Он тряхнул головой. Стряхнул пепел, наблюдая, как серые хлопья смешиваются с грязью. Дождь усилился, но он стоял, не чувствуя холода, погружённый в мысли, которые впервые не поддавались логике.

«Я не виноват. Не толкал её в ванну, не держал под водой. Она сама решила. Сама выбрала».

Но что-то новое росло внутри – не совесть, нет, Тимофей слишком хорошо научился заглушать этот голос. Что-то другое – осознание, что между причиной и следствием существуют невидимые нити, которые нельзя разорвать логикой или юридическими оправданиями.

Он вспомнил её глаза: живые, испуганные в первый раз. И потухшие, стеклянные – в последний. Вспомнил, как постепенно исчезала искра, как уходила жизнь – задолго до ванной.

Впервые Тимофей почувствовал страх, но не перед законом, а перед чем-то большим. Словно ткань реальности истончилась, и сквозь неё просвечивало что-то тёмное, холодное, безжалостное. Что-то, что видело его насквозь.

Сигарета догорела до фильтра, обжигая пальцы. Он машинально достал новую. Зажигалка чиркнула неожиданно громко. Вдалеке прогрохотал гром.

«Я не виноват», – повторял он, но слова звучали глухо, неубедительно. Не потому, что осознал аморальность – до этого было далеко. А потому что впервые столкнулся с неоспоримым последствием. С тем фактом, что его «ничего» – отсутствие действия, формальная невиновность – убило человека так же верно, как пуля.

Неприятное открытие. Неудобное, раздражающее. Оно нарушало стройную картину мира, где Тимофей всегда был прав, всегда контролировал ситуацию, всегда находил лазейку, позволяющую получить желаемое без платы.

Он выбросил вторую сигарету, не докурив, и вернулся на склад. Остаток дня прошёл как в тумане – отвечал на вопросы, отдавал распоряжения, подписывал документы, но всё это словно делал кто-то другой. А настоящий Тимофей оставался там, во дворе под дождём.

Вечером, дома, наливая виски, он впервые подумал о Зарине как о человеке. О женщине с надеждами и мечтами. О той, кто любила, боялась, надеялась. О той, кого больше нет. Эта мысль не вызвала раскаяния – для этого он был слишком защищён от сопереживания. Но она открыла что-то новое: действия имеют последствия, даже если формально никто не виноват.

Это знание поселилось в нём, как заноза: неудобное, колючее. Не совесть, а скорее, суеверный страх перед чем-то неконтролируемым. Он никогда не говорил об этом, запрятал глубоко внутрь, как хоронят неприятную тайну. Но оно осталось, притаилось.

И вот теперь, несколько лет спустя, стоя в тумане посреди леса, Тимофей чувствовал, как это знание поднимается из глубин памяти, словно всплывающий из темноты утопленник. Воспоминание о её глазах. О серебряном браслете, оставленном на столе как безмолвное обвинение. О том уроке, который он получил, но так и не усвоил.

Туман клубился вокруг, становясь всё гуще, – размытое зеркало, в котором он видел отражения всех своих поступков, всех тех, кого использовал, кем манипулировал, кому оставлял лишь иллюзию выбора.