– Знаешь, – она решила рискнуть, – я видела, как ты помог малышу из тринадцатого отряда вчера на спортплощадке. Когда он упал и разбил коленку. Никто даже не заметил, а ты подошёл.

Кирилл замер на мгновение, удивлённо глядя на неё.

– Ты видела? – в его голосе слышалось недоумение. – Я думал… никто не смотрел.

– Я смотрела, – просто ответила Светлана. – Это было очень по-пионерски – помогать младшим. Настоящий поступок.

Кирилл опустил голову, но даже в темноте было видно, как краснеют его уши. Он пробормотал что-то неразборчивое, в чём женщина с трудом разобрала «спасибо».

Они продолжили путь, и Светлана заметила, что Кирилл уже не так напряжён: плечи чуть расслабились, шаг стал увереннее. Он всё ещё время от времени оглядывался, но уже не так испуганно – скорее с любопытством.

– В школе, – вдруг начал он тихо, словно решившись на что-то важное, – меня никто не любит. Я там… не такой, как все. Слишком слабый для мальчиков, слишком странный для девочек.

Светлана молчала, чувствуя, что сейчас главное – просто слушать.

– Они называют меня «рыжий таракан», – продолжил Кирилл, и в его голосе сквозила застарелая боль. – Прячут портфель, подставляют ножки в коридоре. А учителя делают вид, что не замечают.

Он споткнулся о корень, выступающий из земли, и Светлана инстинктивно поддержала его за локоть. Кирилл дёрнулся, но не отстранился.

– А здесь, в лагере, – он заговорил тише, почти шёпотом, – здесь я просто ещё один пионер. В одинаковой форме, с одинаковым галстуком. Здесь никому нет дела до того, что я не силён в спорте или что у меня рыжие волосы…

Голос затих, и он снова бросил взгляд вперёд, туда, где Марина и Ксюша о чём-то шептались, время от времени оглядываясь.

– Ну, почти никому, – добавил он так тихо, что Светлана едва расслышала.

В его голосе было столько горечи, столько обречённого понимания, что у неё к горлу подкатил ком. Двадцать лет назад она не услышала этих слов, не увидела его боли. Двадцать лет назад она была среди тех, кто смеялся, кто считал его странным, кто не вмешался, когда всё пошло не так.

Наблюдая за Кириллом, женщина вдруг ощутила к нему что-то большее, чем простое сострадание – будто в каждом его неуверенном жесте, в каждом неловком слове отражалась её собственная детская уязвимость, забытая, но не исчезнувшая. Это была не жалость и не дружеская поддержка, а скорее смутное, трогательное притяжение – как если бы они оба на какой-то момент стали единственными живыми существами в этом ночном лесу. Каждый раз, когда Кирилл поднимал на неё глаза, у Светланы внутри что-то переворачивалось. Вся эта встреча – не просто случайность, а редкая возможность исправить ошибку, которую она совершила, когда была ребёнком.

Лес становился плотнее, темнее, влажный воздух резал лёгкие. Позади кто-то споткнулся и тихо выругался, но Светлана не обернулась, не желая терять нить разговора. Впереди Марина и Ксюша убыстряли шаг, будто стремились первыми добраться до места. В их движениях, в стремлении быть в центре внимания, она вдруг увидела нечто хищное – это были не просто девочки-насмешницы, а две маленькие королевы жестокости, готовые разорвать любого, кто рискнёт выйти из общей колеи. И Кирилл, сжавшийся и молчаливый, шёл рядом с тихой, безнадёжной верой, что в эту ночь всё пойдёт иначе.

Светлана вспомнила себя в той, первой ночи, когда она и её друзья впервые оказались на этой тропе. Тогда, казалось, всё было игрой: страшилки, таинственные шёпоты, жуткие истории о проклятых могилах и привидениях. Но сегодня эти игры были куда серьёзнее – на кону стояла хрупкая жизнь, к которой она внезапно почувствовала острую, почти болезненную привязанность. Она смотрела на Кирилла и понимала: если не она, то никто не сможет его вытащить.

Первые пятна лунного света прорезали густую тьму между соснами. женщина замедлила шаг. На одно краткое мгновение она забыла о себе, о прошлом и будущем, обо всём, что ждало их впереди. Кирилл тоже остановился, обернулся – и встретил её взгляд, полный тревоги и странного тепла. Светлана, не отдавая себе отчёта, притянула мальчика к себе и поцеловала в губы. Всё произошло так быстро, так неожиданно, что даже лес будто замер.

Кирилл отпрянул, глаза округлились от изумления, уши запылали ярко-красным. Он хлопал глазами, не в силах поверить в происходящее – казалось, вот-вот проснётся и будет долго вспоминать этот сон, выдуманный мозгом в попытках дать хоть крупицу признания и тепла. В нём боролись смущение, радость, испуг и растерянность.

Он молча кивнул, натянуто выпрямил спину и пошёл дальше по тропе, делая вид, будто ничего не случилось. Но по изменившейся походке, по тому, как он теперь чуть не подпрыгивал на каждом шагу, Светлана поняла: она дала ему нечто важнее любого слова. Он стал центром чьего-то внимания, пусть и на короткий миг.

Светлана осталась стоять на месте, поражённая собственным поступком. Он был продиктован ее желанием поднять самооценку Кирилла, которого поцеловала его ровесница, восхищенная его смелостью.

Она вздохнула, догнала мальчика и осторожно взяла его за руку. К её удивлению, он не вырвался: наоборот, стиснул её пальцы так крепко, что они побелели. Так они пошли дальше – двое чужаков в лесу, полном теней и предчувствий.

Впереди Марина и Ксюша по-прежнему шли вместе, убыстряя шаг и время от времени оборачиваясь. Их голоса то затихали, то вспыхивали – они явно обсуждали что-то остро секретное и почти не скрывали, что объект насмешек идёт следом. При каждом взгляде в сторону Кирилла Ксюша прикрывала рот ладошкой, а Марина театрально закатывала глаза. Для них мальчик был не человеком, а ходячей шуткой, мишенью для мелких, но ядовитых злорадств.

Светлана, наблюдая за этим, почувствовала, как в ней заводится тугая пружина злости. Сколько раз за эти годы она видела ту же сцену – в классе, на улице, в столовой пионерлагеря? Сколько раз сама была и объектом насмешек, и пассивным свидетелем, и – страшно признаться – частью безликой, хищной толпы? Теперь, идя по этой тропе, она понимала: вся их жизнь – один бесконечный лагерь, где правила задают самые громкие, а слабые только мечтают стать незаметными.

Тропинка становилась всё уже, словно лес пытался стиснуть их в своих объятиях. Шорох опавших листьев под ногами звучал неестественно громко в ночной тишине. Тимофей и Роман постепенно отстали от основной группы, намеренно замедляя шаг и сохраняя дистанцию, достаточную, чтобы их шёпот не достиг чужих ушей. Впереди, уверенно возглавляя процессию, шагал Гриша, а рядом – Лена, опасно убедительная в роли преданной пионерки.

Когда Тимофей склонился к Роману, его губы почти не двигались:

– Нужно придерживаться изначального плана. Что бы ни случилось той ночью, это уже произошло. Теперь мы просто наблюдатели.

Роман кивнул, но в глазах читалась неуверенность. Он поправил очки привычным жестом, хотя они идеально сидели на переносице.

– А если мы сможем что-то изменить? – в голосе звучала надежда, смешанная со страхом. – Если сможем спасти мальчика?

Лицо Тимофея стало жёстким. Лунный свет, просачивающийся сквозь кроны, придавал его чертам что-то демоническое.

– Тогда мы рискуем изменить всё, что произошло после. Всю нашу жизнь, – он помолчал. – Подумай сам: если Кирилл не умрёт, мы не вернёмся домой с чувством вины. Не сделаем те выборы, которые сделали. Не станем теми, кем стали. Всё может измениться.

Роман посмотрел вперёд, туда, где Светлана шла рядом с Кириллом, что-то тихо ему говоря. Её лицо светилось той особенной нежностью, которой мужчина никогда раньше у неё не замечал.

– Может, оно и к лучшему? – осторожно предположил он. – Может, мы станем… лучше? Без этого груза на душе?

– Или хуже, – отрезал Тимофей. – Или вообще никем. Может, мы просто исчезнем, как только попытаемся изменить прошлое. Или создадим такой парадокс, что застрянем здесь навечно. Ты этого хочешь?

Роман нервно сглотнул. Перспектива прожить жизнь заново, с разумом взрослого человека, казалась ещё более жуткой, чем смерть Кирилла, которая уже произошла – или произойдёт, в зависимости от точки зрения.

– Я не знаю, чего хочу, – признался он после паузы. – Но знаю, чего не хочу. Не хочу снова стоять и смотреть, как умирает ребёнок, когда я мог его спасти. Это… – он запнулся, – это разрушило меня тогда. Изнутри. Ты понимаешь?

Тимофей не ответил. Его лицо оставалось непроницаемым, как и двадцать лет назад, когда он первым повернулся и побежал прочь от могилы, оставив Кирилла привязанным к сосне. Первым среди них. Всегда первым.

– Я не говорю, что нам нужно активно участвовать в том, что произойдёт, – наконец произнёс он. – Просто не вмешиваться слишком явно. Посмотреть, куда это нас приведёт. Может быть… – он на миг запнулся, – может, мы здесь не для того, чтобы что-то менять. Может, мы здесь, чтобы понять что-то важное о себе.

Роман хотел возразить, но промолчал. Мысль о том, что вся эта ситуация может быть космическим уроком, а не шансом на искупление, казалась ему слишком удобной для Тимофея. Слишком похожей на оправдание.

Впереди Лена шла рядом с Гришей, идеально вживаясь в роль. Светлые волосы в лунном свете казались почти серебряными. Она с восхищением смотрела на вожатого, ловила каждое слово и от времени касалась его руки, когда он указывал на ориентиры.

– А правда, что возле могилы пионера-героя иногда видят призрак? – спросила она с идеально выверенной смесью детского любопытства и страха.

Гриша повернулся к ней, и на лице отразилась странная эмоция – что-то среднее между снисходительностью и затаённой жестокостью.

– А ты веришь в призраков, Лена? – спросил он, и обычно жёсткий и командирский голос вдруг стал мягким, почти вкрадчивым.

Лена чуть заметно вздрогнула, но сумела скрыть это за наигранной робостью.

– Не знаю… наверное, нет. Но некоторые ребята говорят…

– А что говорят ребята? – в тоне появилась холодная и цепкая заинтересованность.

– Говорят, что призрак этого пионера приходит за теми, кто предал идеалы, – Лена произнесла фразу так, словно повторяла заученный урок. – Что он утаскивает предателей в могилу.

Гриша помолчал, затем положил руку ей на плечо – тяжёлую, горячую даже сквозь ткань рубашки.

– Это не совсем так, – сказал он тихо, и что-то в его голосе заставило Лену замереть. – Призрак не просто утаскивает предателей. Он даёт им почувствовать то же, что чувствовал сам. Боль. Унижение. Предательство. Медленную агонию.

Лена смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых отражался лунный свет и что-то ещё – взрослый, осознанный страх женщины, понимающей, что рядом с ней идёт не просто строгий вожатый, а нечто гораздо более зловещее.

– Но это же просто легенда, да? – спросила она, и голос дрогнул, несмотря на все усилия сохранить образ наивной пионерки.

Гриша улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. Они оставались холодными и неподвижными, как у хищной рыбы.

– Конечно, легенда, – согласился он. – Но разве не интересно проверить её на практике?

По мере того, как они углублялись в лес, он становился всё более странным. Деревья клонились к тропинке, ветви тянулись к путникам, словно цепкие пальцы. Сосны, ещё недавно стройные и величественные, теперь выглядели искривлёнными, почти болезненными. Стволы изгибались под неестественными углами, создавая впечатление, что вот-вот сломаются под собственным весом.

Температура падала с каждым шагом. Дыхание вырывалось белыми облачками пара, хотя стоял разгар лета. Даже Гриша несколько раз незаметно поёжился, хотя тут же выпрямился, словно стыдясь этой слабости.

Светлана, всё ещё держащая Кирилла за руку, заметила в подлеске незнакомые растения. Гладкие, восковые листья словно пульсировали в лунном свете, меняя оттенок от бледно-зелёного до тёмно-пурпурного. Грибы, растущие идеально ровными кругами, светились жуткой фосфоресценцией.