– Да. С ними хочет приехать маркиз д’Арланд. Вроде бы его приглашал Кутузов, намекнув, что ваше величество проявил заинтересованность в воздушных аппаратах… Он утверждает в письме, что во время своей позорной отставки изучал труды Мёнье… В общем, я не понял половины, но маркиз утверждает, что может попытаться сделать управляемый эллипсоид. Что-то там с двумя оболочками, между ними какой-то баллонет, винты для управления… Чтобы это всё ни значило, – закончил Скворцов.

Я же завис, глядя на него. Когда я утверждал, что почти всё уже изобретено, но почему-то не нашло применения, я не знал, что кто-то умудрился уже сделать прообраз дирижабля. Молчал я долго, потом опомнился и протянул письмо Илье.

– Вот это передать Краснову. И да, я с удовольствием посмотрю на этот эллипсоид. С большим удовольствием. А если он ещё и полетит и не сгорит в воздухе, то маркиз может рассчитывать на очень многое, вот это я гарантирую.

Глава 4

– Ну что, Павел Владимирович, уезжаете? – к Северюгину подошёл Воронцов, в чьём доме Павел и жил здесь в Лондоне.

– Да, Семён Романович, уезжаю, – Северюгин стоял в холле и смотрел, как слуги вытаскивают из дома очередной сундук. – Его величество в Москве задержался, как и многие другие, так что поеду я прямиком туда. Ну а дальше, куда служба занесёт. Может, ещё и свидимся.

– Ну, дай-то бог, – Воронцов внимательно посмотрел на Северюгина. – А скажите мне, Павел Владимирович, вы перед государем Александром Павловичем будете отчитываться?

– Нет, – Северюгин удивлённо посмотрел на Воронцова и покачал головой. – Я ни разу не был удостоен личной беседы. Доклад я буду делать Строганову Павлу Александровичу, который и является моим патроном.

– Странно, – Воронцов задумчиво посмотрел на него. – Задания ваши, Павел Владимирович, довольно далеки от дипломатических.

– Ну что вы, Семён Романович, – Павел улыбнулся. – Как раз я самые что ни на есть дипломатические связи налаживаю. Знакомства с нужными людьми – дорогого стоят, уж вам ли не знать. А почему вы спросили про государя?

– Да, Катюшу мою фрейлинского шифра лишили, вот я и подумал, что, может быть, вы, Павел Владимирович, сможете похлопотать за неё, – Воронцов вздохнул. – Мне её величество Мария Фёдоровна отписала, что ничего не смогла сделать, его величество Александр Павлович был непреклонен.

– Нет, простите, Семён Романович, но… нет. Вам бы с этой просьбой к кому из адъютантов его величества обратиться. Или же самому поехать в Москву. Навестите детей, да с Александром Павловичем поговорите, – Северюгин даже посочувствовал графу, всё-таки фрейлинский шифр давал некоторые привилегии не только при Российском дворе, но и, как бы это странно ни звучало, при английском. Воронцов мечтал удачно выдать дочь за английского пэра, поэтому ему было необходимо, чтобы Екатерину продолжали принимать у английской знати.

– Возможно, я так и сделаю, – задумчиво проговорил Воронцов, и они замолчали, наблюдая, как вытаскивают из дома последний сундук Северюгина.

– Ну что же, Семён Романович… – Павел начал прощаться, но его перебил высокий офицер, вошедший в распахнутую дверь.

– Павел Владимирович, какое счастье, что я застал тебя, – он снял двууголку, и Воронцов с Северюгиным узнали в вошедшем Ивана Савельевича Гольдберга.

– Разве вы не должны быть в Париже, Иван Савельевич? – сразу же задал вопрос граф, поморщившись.

Воронцов недолюбливал Гольдберга. Он понятия не имел, чем занимается капитан, но явно ничем хорошим, потому что, по его сугубо личному мнению, люди Макарова не могут заниматься ничем достойным. Но Гольдберг не жил в его доме, всегда располагаясь на территории Российского посольства, к Воронцову обращался крайне редко, и только это мирило графа с его существованием.

– Я только что оттуда, – усмехнувшись, ответил Гольдберг. Он прекрасно знал об отношении к себе Воронцова и не спешил как-то улучшать ситуацию. – Семён Романович, у меня поручение для Павла Владимировича, и я, пожалуй, озвучу его в карете. Не смею вас смущать и задерживать, – он улыбнулся и учтиво поклонился, после чего надел шляпу и вышел на улицу.

Северюгин быстро попрощался с Воронцовым и направился к карете, в которой его уже ждал Гольдберг. На улице было пасмурно, шёл мелкий дождь со снегом, была слякоть, несмотря на то что стояла зима.

– Жуткая погода, – Павел сел в карету, ёжась при этом и рукой стряхивая капли со своего сюртука. – Никак не могу привыкнуть к этим бесконечным туманам. Может быть, если бы я жил в Петербурге, Лондон не казался бы мне таким серым.

– А я уже как-то привык, знаете ли, – отозвался Гольдберг, слегка откидываясь на подушку, когда карета качнулась, трогаясь с места, и неспешно поехала по лондонским улицам.

– Если я всё правильно понимаю, домой я не еду, – медленно проговорил Павел. – Вы едете со мной до Дувра?

– Нет, разумеется, – Гольдберг на мгновение прикрыл глаза. – Я попросил вашего кучера ехать медленно по направлению к Российскому посольству. Там выйду и уже, наконец, отдохну. Я ведь действительно боялся, что не успею, и ты уже умчишься. Как в воду глядел.

– Спрашивать тебя, Иван Савельевич, что ты здесь делаешь, бесполезно? – Северюгин смотрел на своего попутчика с мрачным любопытством.

– Разумеется, – Гольдберг открыл глаза. – Тебе предстоит ехать сейчас в Берлин. А потом уже оттуда можешь отправляться домой.

– И что я должен делать в Берлине? Я что-то пропустил, и его величество о чём-то договорился с Фридрихом Вильгельмом? – Павел невольно нахмурился. Он не любил Пруссию, к тому же плохо представлял себе, что ему нужно будет там делать. Вроде бы никаких важных дел у Российской империи в Берлине пока не было. Тем более Александр Павлович пока не назначил в Пруссию посла и не возобновил прерванные Павлом Петровичем отношения.

– Насколько я знаю, нет, – Гольдберг покачал головой. – Король Пруссии настаивает на встрече. Граф Строганов пока только обменивается письмами с канцелярией Фридриха Вильгельма, и точные сроки этой встречи неопределенны. Александр Павлович категорически отказывается куда-то ехать, пока её величество Елизавета Алексеевна не разрешится от бремени.

– А сам Фридрих Вильгельм ни за что не поедет в Россию, – задумчиво добавил Северюгин. – Он всё так же придерживается нейтралитета?

– Да, – Гольдберг снова прикрыл глаза. – На беднягу давят со всех сторон. И даже собственная жена, прелестная королева Луиза, желает втравить мужа в войну. Особенно сейчас, когда Наполеон объявил себя императором. Помяни моё слово, если сформируется очередная коалиция против Франции, его продавят.

– Здесь всё будет зависеть от того, что будет нужно Александру Павловичу, – ответил Северюгин. – Пока он не стремится примкнуть ни к одной партии. У меня складывается впечатление, что его величество затеял какую-то свою игру. И хотя мы с тобой принимаем в ней непосредственное участие, но конечный смысл от меня ускользает. Может быть, поэтому Строганов пока тянет? Уж Павлу Александровичу точно известно больше нас с тобой.

– Это точно, – Гольдберг выпрямился и протёр лицо руками. – Спать хочу, просто спасу нет. – Карета в этот момент ещё больше замедлилась и начала останавливаться, и капитан встрепенулся. – Ну да, бог с ним, с Фридрихом Вильгельмом. В твою задачу будет входить вовсе не появление при Прусском дворе. Но я не исключаю, что тебе всё же придётся пару раз побывать там, чтобы хорошо выполнить поручение.

– Что я должен делать? – хмуро спросил Павел.

– Познакомиться с Доротеей фон Бирон, в девичестве фон Меден, герцогиней Курляндской, – скучным голосом ответил Гольдберг.

– Опять? – Павел поморщился. – И к чему я на этот раз должен её склонить? Развод там уже никак не свершится, потому как Петр Бирон того, помер, если я не ошибаюсь.

– Ты должен стать, Павлуша, лучшим другом этой очень деятельной дамы, – Гольдберг насмешливо улыбнулся. – Очень близким и надёжным другом. Таким близким, что она без твоего одобрения перья на шляпку перестанет выбирать.

– Зачем? И почему я? – Павел протёр лицо. Формально он служил у Строганова, но его задания действительно, как заметил Воронцов, были не просто по дипломатической линии. Он подозревал, что задания эти Павел Строганов совместно с Макаровым придумывал после предварительных разговоров с императором.

– Ты женщинам дюже нравишься, – Гольдберг хохотнул. – И ведь не сказать, что по постелям шляешься. Как это тебе удаётся?

– Я могу хорошо слушать, – огрызнулся Северюгин. – Иногда нужно просто дать даме высказаться. Так зачем я с герцогиней должен близко сойтись?

– Не знаю, – Гольдберг пожал плечами. – Но могу предположить. Повторюсь, дама эта ведёт чрезвычайно активную и насыщенную жизнь. В её поместьях и салонах постоянно гостят видные люди. И некоторые из мужчин становятся ну очень близкими друзьями. Например, Талейран. Сменить нейтралитет Фридриха Вильгельма и перетянуть его на свою сторону не только противники Франции хотят, знаешь ли.

– Понятно, – протянул Павел, прикидывая, как он справится с заданием. Судя по всему, герцогиня привыкла к обществу весьма влиятельных и высокопоставленных людей. А он всего лишь двоюродный брат барона Северюгина. Образование он, конечно, получил блестящее, но хватит ли его эрудированности в этом нелёгком деле? – Ну что же, это будет весьма любопытный опыт.

Карета тем временем остановилась, и Гольдберг выпрыгнул на улицу под дождь, удерживая на голове двууголку. А к сидящему в задумчивости Павлу заглянул Захар, его доверенный слуга.

– Ну что, барин, домой всё-таки поедем? – спросил он, комкая в руках шапку.

– Нет, – Павел покачал головой. – Сначала в Берлин. Ну а потом, дай бог, и в Москву вернёмся, хоть ненадолго.

***

Щедров покосился на легко выскочившего из экипажа Крынкина. Сейчас, когда начали свою работу дворники, под пристальным наблюдением Ростопчина, ездить на экипажах даже зимой становилось нормально, а не муторно. Хоть сам Ростопчин и ворчал, говоря, что государь специально не уезжает, чтобы ещё раз подловить Московского губернатора на невыполнении его указов. Но ворчать-то он ворчал, а дело делал, и вроде бы такие мелочи уже сейчас делали жизнь более упорядоченной и приятной.

Щедров не спеша вышел из экипажа и одёрнул идеально сидевший на нём утеплённый сюртук. Подойдя к Крынкину, он оглядел его. Лев Фроймович выглядел почти таким же франтом, как и он сам, и это не вязалось с его службой следователя.

– Почему вы служите в полиции, Лев Фроймович? – спросил он прямо, стараясь не отстать от Крынкина. – Только не говорите, что в полиции вечная нехватка людей, и вас только туда взяли, никогда не поверю.

– Моя фамилия – Крынкин, Клим Олегович, – следователь говорил насмешливо, прекрасно зная, к чему клонит Щедров. – Мой дед по отцу был статским советником и потомственным дворянином. Мой отец тоже дослужился до статского советника, а моя мать носила в девичестве фамилию Игнатова. Так что нет, в полиции я служу не из-за нехватки людей. Николай Петрович не берёт к себе всех подряд, даже в таких условиях. Мне просто нравится проводить расследования, разгадывать загадки, кои подкидывают нам человеческие пороки.

– А… – начал Щедров, но Крынкин его перебил.

– А от имени ни я, ни мой отец отказываться не собирались, чтобы не лишиться весьма впечатляющего наследства, доставшегося нам в итоге от его матери, моей бабушки, – пожал он плечами. – Я могу поинтересоваться, вы-то зачем со мной поехали? Я же всего лишь хочу соседку Васильевой как следует опросить. Она дама пожилая, одинокая, часто сидит перед окном, может, что и поболе разглядела, чем мне в первый раз рассказала.

– Да на то, как вы работаете, Лев Фроймович, поглядеть захотелось, – Щедров широко улыбнулся. – Да попробовать сманить от Архарова. У нас, знаете ли, тоже дела иной раз дюже заковыристые попадаются. Вам должно понравиться.

– Что? – Крынкин остановился и посмотрел на начальника Московского отделения Службы Безопасности.

– Мне самому постучаться? – невинно уточнил Щедров и поднял трость, чтобы стукнуть в дверь, возле которой они и остановились.

Дверь отворилась сама. На пороге стояла горничная с простоватым лицом.