– Как раз свежие, что от недельки до года, и вызывают. Как нам бабка одна в Демяне рассказывала: «Мы по окопам не лазили лет пять. Потом уже, как мясо попрело, пошли всё там собирать: цинки с патронами, посуду, ящики». «Окопами» местное население называет там блиндажи, а нормальные окопы у них называются «щели». А скелетированные останки – это дело плёвое. Даже волосатые изнутри каски не впечатляют, а такие попадаются часто.

– В смысле – волосатые? – поинтересовался Паша.

– Это когда волосы прилипли к ржавчине и не сгнили до сих пор, – пояснил один из безлошадных.

– Не знаю, че там бабки видели. Я в 80-х пинал пробитые немецкие и русские каски… Как и череп, не знаю чей. Который уже на пне стоял, в бору с грибами. Грибы я там собирал.

– Я такое ещё недавно кое-где пинал. И сейчас знаю одно-два места, где так же будет, – сказал другой копарь.

– Слушай, я не копатель, но как мент всегда интересовался всем оружием в районе, и в том числе выкопанным в нашей земле. Много увидел и план сделал, – сказал усатый.

Паштет поежился – мент в компании был для него неожиданностью. Остальные, однако, и не почесались – то ли менты среди копарей были не редкостью, то ли не опасались ничего.

– Ну-э-э, так оно ж почти всё нерабочее. Это я как копатель говорю. Я из копаного оружия никогда никого убивать не пойду, ибо лучше топор взять – надёжнее. «Немцы» копаные дохлые сейчас ВСЕ, поголовно. Может патронник порвать, про автоматику вообще не говорю. Наши – да, «мосины» будут рабочие, «папаши» там, да и «дяди Пети» тоже. Но в целом в оборот имеет смысл брать ТОЛЬКО находки с чердаков и домов. Остальное слова доброго не сто́ит, – уверенно возразил Капелла.

– Ты вот как мальчик… Из нерабочего сделаем рабочее, – между глоточками возразил усатый мент. Назвать его полицейским как-то не получалось.

– План… Не понял? – переспросил один из копарей.

– Должен знать, – намекающе срезал другой.

– Ну-э-э, ты вот странный тоже… Я хорошо знаю, как за нерабочую ржавую гранату у меня знакомый получил 6 месяцев СИЗО и год условно. Всё это есть, поэтому я оружие никогда из леса не несу, – там топлю или уничтожаю. У меня другие интересы – жетоны немецкие да посуда всех армий, а также окопное творчество в виде рюмок, кружек да пепельниц и прочего. Статью с земли поднимать самому – давно не хочется, – твердо сказал Капелла.

Светит мне знакомая статья.
Я стволы с моста швыряю, плача.
Булькнула с патронами бадья.
Тонет поисковая удача.
Поглотила глубина штыки.
Пулемет пустил круги по речке.
Дома держат только дураки
Гексоген и порох в русской печке, —

негромко пробурчал Петрович.

– Он, наверное, ее хранил неразряженной, – пожал плечами усатый.

– Ну-э-э, да, хранил, – лень же обезвредить ещё в лесу, давай «каку» на радость милиции притащим в дом и будем 2 года в коробке хлама на балконе хранить. А потом возьмут человека совершенно безумного, с которым он был знаком 15 минут и обменялся телефонами когда-то, и прошерстят список телефонов безумца, – так вот крест в биографию и получают честные, но ленивые граждане. А мы как на картошке поднимали это железо, – там перло все, вплоть до немецких ракетниц, из всех щелей после трактора… Мне было лет немного, я нашел «лимонку», а моя учительница в 88-м году ее кинула в реку. Она не взорвалась, – несколько сумбурно, но с явно не прошедшей за все эти годы обидой, сказал матерый копарь.

– Из твоего рассказа про учительницу я понял одно: она даже не пыталась чеку выдернуть. Да и выдернула бы – тоже не взорвалась бы.

– Учительница?

– И она, и граната, и обе вместе.

– Гы-гы-гы. Давай… обезвредь гранату 40-летней давности, а не выкинь ее в болото.

– Глаза боятся, а руки-крюки – вот они… Нормально там всё разбирается, если знать как. А это заветное знание, как сделать так, чтоб потом твои сослуживцы качали головами при обыске автомобиля и говорили: «Надо же, и впрямь пустая, и откуда они эти пустые берут?» Больше 80-мм мин ничего не разбирал и боюсь. Противотанковые мины не в счёт, там очень просто. Но любая граната, наша или немецкая, разбирается сейчас нормально и полностью обезвреживается – если знаешь, как. Кроме ружейных – это очень опасно, и рецептов там нету. Вообще их в руки не беру – видал, что бывает с этим хламом. Ты как моя руководительница в классе. Закинула, сука, гранату – то, что я собирал… СУКА! Я ведь жизнью рисковал.

– А когда ты копать стал?

– Ну-э-э, я копать по войне начал в 1982 году, в 10 лет, в сухой почве мергеля в Новороссийске. Там ничего не гнило – лежало, как вчера положенное. Вот там я реально жизнью рисковал, а не то, что щас в глине или песке средней полосы. Щас я хоть матчасть знаю назубок и выкуриваю любой кусок чего-то из земли, вытащенный на «раз-два». А тогда вообще было так: 90% всего – рабочее, даже площадь города не разминирована, и мы – по 10 лет пацаны – в ямах роемся и в костёр кладём, что попало, не зная даже, чего от этого ожидать.

– Но учительница у тебя реально гадина была – нет бы хоть чеку убрать, хоть бы все вместе повтыкали…

– Почему гадина? А че ей делать, если ты гранату нашел? Только что могла, то и сделала.

– Ну, могла же тебя похвалить и поставить в пример, – ты же ей гранату отдал. И одной опасностью стало меньше.

– Мне вот таких учительниц не попалось, и теперь, как мудак, сам за собой убираю, чтобы следующие дети не нашли и в костёр не положили, – сказал Петрович.

– Знаешь же анекдот про молдаван, Одессу и гранату? Вот и тут так же.

– Ты в Одессе не жил. Жить там стремно, но бывать – надо.

– Я там был в 11 лет, мне не понравилось – грязно, много людей и бедно было, в отличие от моего почти родного Новоросса. Больше не тянет. Без меня как-то обойдутся.

– А «лучше всего» работали похоронные команды в середине 50-х годов в районе Зайцевой горы. На собирание останков сгоняли старших учеников и солдат близлежащих частей. Считали по черепам или берцовым костям. «Похоронщики» это быстро просекли и собирали только черепа – помнишь, я писал, что нашел странное захоронение безголовых солдат? Вот тут – то же самое. Молодой лес, в лесу нашли человек 25 верховых бойцов. Только один комплектный. Остальные в полном обвесе, с противогазами, иногда каски рядом валяются – а голов нет, – внезапно выдал самый молчаливый копарь. Видно, назрело.

– От родственницы жены слышал удивительную историю. Ей в 44-м году было 7 лет, и она помнит, что после освобождения их деревни в поле остались лежать трупы финских солдат. Там несколько их было. Какая-то женщина над ними надругалась – типа, глаза выколола, еще что-то сотворила. И ее наши посадили. Хотя, может, за мародерство или еще за что-то, к этому не относившееся? – заметил другой, самый солидный из компании.

– Наверное, за мародерство. Хочу обратить твое внимание, что в Уголовном кодексе советском была статья за мародерство. Однако в уголовный кодекс Российской Федерации уголовное наказание за мародерство не вошло.

– Капитализо́м.

– Но вообще-то могли бы, наверное, и лучше это организовать – похоронить по-человечески своих хотя бы, – ляпнул Паша и тут же пожалел об этом.

– Скелет состоит из 200 костей. В среднем. Весит 10 кило. В среднем. Просто прикинь, сколько времени надо, чтобы все кости собрать аккуратно. Потом доставить этот груз из всяких дрищей, где бои были, к месту захоронки, – заметил парень в очках, до того в основном молчавший.

– В Мясном Бору грузовиками вывозили. Рыли там знакомые, фото показывали. Полный кузов костей, а выходит всего пара сотен человек… – кивнул мужик постарше.

– Во-во. А их еще потом по гробам разложить, да чтоб комплект был более-менее, свои же вроде как, уважение отдать надо.

– А еще нужны гробы. И могилы выкопать, хотя бы и братские. А это опять работа, причем внеплановая. Грузовики, опять же. Топливо, руки рабочие, жратва и так далее. При том, что после войны было нехватка всего, жить негде, жрать нечего, одеть-обуть – нечего тоже. Трупы-то только пахнут дурно, да и то – недолго, а так вреда от них никакого. И если их валяется вокруг чертова куча, так уже и привыкали быстро. Разве что матерились, когда косы об черепа в траве тупились, – так же спокойно сказал очкастый.

– Вообще про захоронение неубранных кричат те, кто пальцем о палец не стукнул.

– Так Хрущев этот вопрос быстро решил. Перепахали все поля – и ладно. Подрывов тогда было полно, трактористы на сковородках ездили, говорят – помогало, если рвалось что, – кивнул прихлебывающий чай копарь.

– Ну-э-э, шпринги и сейчас вполне нормальные попадаются. Даже и в краске.

– В основном-то мины скисли.

– Это да, на наше счастье. После войны ходить надо было с опаской. Засыпано густо было.

– Так вроде ж минировали по схемам и шаблонам?

– Ага. Где могли. А частенько – как попало лепили, что наши, что немцы. Сами же потом и нарывались. Рассказывал мне один сапер, что в Ленинграде был такой изобретатель – то ли Селиверстов, то ли Селитренников, – так вот он много мин создал, в том числе маленькую такую, как баночка гуталина. Простая, как коровье мычание. Крышечка с откидным шипом, простейший детонатор, и взрывчатки любой 20 граммов. Хрен ее увидишь, а взрывом стопу даже не отрывает, а дробит. И в итоге – инвалид. Так вот этот инженер на передовой попал под обстрел, словил осколок в ляжку. И лежал потом в палате госпиталя с несколькими мужиками, у которых тоже нижние конечности пострадали. И лежал тихо, как мышь, словечка не сказав, потому что в отличие от него остальные – как один – были те, кто на его мины наступали. И каждый день создателя это чертовой мины ругали на все корки.

– Находили мы такие, точно. Только не под Ленинградом.

– Ну-э-э, так оружие оттуда поставлялось на все фронты… Те же ППС. А вообще, как щуп попался – так, значит, тут где-то и мины ждут…

– Какой щуп? Как наши? – спросил Паштет, мотавший себе на ус все сказанное. Вот как-то про мины он не задумывался раньше, а тут эта опасность вылезла вдруг.

– Да не, самопальный армейский. Штык от «трехи», примотанный к палке. Ты ползешь, перед собой тыкаешь. Заскрежетало по железу – значит, мина в снегу.

Тут Петрович усмехнулся:

– Знатоки-журналисты до-о-о-олго рассказывали, что «у совков не было оружия» и потому прямо «дивизиям выдавали вместо винтовок палки со штыками и посылали на убой». Даже картины такие, помню, публиковали. Самое смешное – и мы тоже так считали, палки со штыками не раз находили. Правда, немного смущало, что рядом и винтовки валялись. Потом доперло, когда прикинули: а как мины искать, особенно если постреливают по тебе?

– А доводилось находить мертвецов со следами от штыков?

– Да, ребятам попадались, – кивнул очкастый.

– В медсанбате раненые на носилках лежали, так у них грудины были с зацепками, но там – клинковый, немецкий. Хотя больше все-таки пулевых в голову там было.

– Змей, помнится, череп с дырой от 4-гранника находил. И Скляру попадались – в лопатке, например. От саперных лопаток тоже повреждения были. Но лопатки в рукопашке чуть ли не чаще штыков в дело шли. От них следов чуть ли не больше.

– Нашли бойца, было дело, убитого затвором его же винтовки. Так затвор в черепе и застрял.

– Как это ему повезло?

– Затяжной выстрел. Капсюль щелкнул, а выстрела нет. Стал перезаряжать, затвор открыт – тут и сработало. Или порох эрзацный, в том же Ленинграде какие только смеси не хитрили, в блокаде-то сидя, либо патроны подмокли. Они, знаешь, тоже военного выпуска, да и условия хранения в окопе – не складские. У немцев вон колотушки тоже подмокали на счет раз.

– Слыхал, что находили и нормальные, типа срабатывали потом, после копа…

– Рассказать-то что угодно можно. Я тебе сейчас такого понарассказываю!

– Не-не-не, Дэвид Блейн! Слышали уже и про десять «Тигров» в болоте, и про сапоги Гитлера со шпорами, и про золотой «Мерседес»!