И так был старик в тот момент страшен, что бабы даже заголосить по своей привычке бабьей забоялись. И почти все кинулись по огородам в лес. А в деревушке этой невеликой поднялась пальба, и потом горело там всю ночь. Из деревни тогда спаслись четыре бабы и шестеро детишек, из войны – ровно половина убежавших. Что услышал дед в разговоре двух немцев, старушка не знала, но человек был выдержанный, мудрый и просто так не поступил бы, тем более что несколько соседских деревень немцы уже наказали по полной схеме «за поддержку бандитов».

Схема же была простая: все ценное из деревни забиралось – скот, жратва, хоть сколько-то полезное имущество тоже; тех людей, что могли работать на Рейх, угоняли в концлагерь. А всех, для работы не годных – стариков да детей в первую очередь – стреляли или, не мудря особо, загоняли в сарай, церковку или амбар – куда народу побольше влезало, – и потом жгли вместе с остальными строениями, чтоб духу людского не осталось. Оставалось от деревни жженое, мертвое место.

Попалось Паштету в другом месте, как ветеран рассказывал, что входил их отряд в такое сожженное село, а голодные были все – аж шатало. И рассказчик, бывший в головном дозоре, обрадовался, увидев, что хоть село и разорено дотла, но капусту немцы убрать забыли, и много кочанов осталось – густо так торчат, можно будет брюхо набить наконец-то. А подошли поближе – сначала показалось, что кочаны какие-то неправильные и больно густо растут, близко друг к дружке, а потом поняли, что черепа это. Как сожгли каратели в сарае жителей, набив битком, как сельдей в бочку – так и валялись все неубранные, только черепа белели поверх останков.

Почему-то подумалось Паше, что тот старик из деревушки, где Лёха свою девственность оставил, вполне мог так поступить. Но у того своя винтовка была, да и вообще – не хотелось думать, что погиб старичина тот. Глупо, конечно, но – не хотелось.

Вроде как проще получалось с разведчицей по фамилии Дьяченко, но только до того момента, как выяснилось, что немцы повесили за время оккупации в райцентре аж пятерых девушек от четырнадцати до двадцати трех лет с такими фамилиями. А имени Лёха не помнил, обалдуй. И поди, гадай – повезло той тонконогой стрикулистке или нет.

Даже с партизанским отрядом осталось все неясно. Сначала, при Лёхе, был он безымянным, а потом появилось там несколько отрядов, и когда оккупанты-колонизаторы взялись за их истребление всерьез (аккурат это пошло после Лёхи), некоторые отряды ликвидированы были полностью, другие сливались вместе, потом громили и их, а они возрождались, и сам черт там ногу сломал бы.

В глазах рябило от десятков названий карательных операций. Немцы придумывали самые разные: от романтических «Зимнее волшебство», «Лесная зима», «Клетка для обезьян», «Весенний праздник», «Шаровая молния», «Громовой удар» до деловитых «Соседская помощь» и совсем уж скучных «Коттбус», «Рысь», «Захват». Но как бы ни называли эти операции, а суть была одна и та же, и рапорты скромно, различными эвфемизмами обозначали одно и то же, типа: «Обезврежено 1627 бандитов, из них мужчин 123, женщин 1504, изъято 14 единиц оружия, израсходовано 5400 патронов винтовочных и 680 автоматных. Умиротворено 18 населенных пунктов (тут следовал длинный список убитых селений – всякие Аржавухово, Белое, Чарбомысли, Альбрехтово, Байдино и Тройдавичи, Гарбачево, Двор Чарепито, Вауково, Велле, Гарелая Яма, Гуйды, Ниуе, Плигавки, Рожзново и так далее), 2041 работниц вывезено на работы в Германию, эвакуировано 7468 голов скота, 894 коней, около 1000 штук птиц, 4468 тонн зерна, 145 тонн картофеля, 759 тонн льносемян и льнотресты…» и многое другое – все очень подробно было записано.

Причем грабежом увлеченно занимались и «чистые вермахтовцы, честные солдаты». Во время операции против «бандитов» 35-я пехотная дивизия была снята с довольствия Вермахта и обеспечивала себя сама, грабя вовсю население. Командир дивизии генерал-майор Рихерт гордился, что сэкономил для Вермахта «мяса 167 460, овощей 139 880 порций и 42 123 мерки фуража».

Конечно, с профессиональными карателями сравниться было трудно, там работали настоящие профи, которых чем-либо удивить было сложно. Попалось Паше в читаных воспоминаниях, как во время ликвидации очередной деревни перепуганная маленькая девчушка искренне попросила вооруженных вояк, которые сноровисто и привычно убивали ее родных и соседей: «Дяденьки, не убивайте меня, я вам песенку спою!» Воины Рейха деловито вынесли из ближайшей избы табуретку, помогли девочке на нее залезть, внимательно выслушали песенку, уважительно поаплодировали, как положено цивилизованным культурным европейцам. А потом влепили в маленькую перепуганную девчушку пулю из взрослой винтовки, так что ошметья полетели, и пошли добивать остальных деревенских.

И рассказчица считала, что девочке еще повезло – маленькая она была для секса, не заинтересовала. Была бы постарше – отведала бы с лихвой добротных мужских ласк от могучих воинов. С последующими забавами вроде отрезания грудей, вбивания кола или бутылки в промежность, а также прочей истинно арийской развлекухи на манер переезжания пытающейся уползти покалеченной женщины грузовиком или танком. Также в немецких дневниках и письмах попадалось, и довольно часто, восторженное описание чертовски веселого зрелища – как забавно бегают облитые бензином и подожженные голые бабы.

Протоколы комиссии по расследованию злодеяний оккупантов это излагали сухо и кратко, потому как пытки и насилия на фоне вала невиданно массовых убийств смотрелись слабо. Ну, изнасиловали женщин и девушек, бывает…

А вот то, что всех потом сожгли заживо в сарае вместе со стариками и детьми – ужасом перекрывало грабеж, побои и насилия. Если убили разными способами только в Витебской области 160 тысяч мирных жителей и 90 тысяч военнопленных, что составило четверть миллиона человек, то разный садизм по отношению к массово убитым после смотрелся совсем не впечатляюще. Паштет читал про то, что в расстрельных ямах вместе с косичками поисковики среди костей находили использованные презервативы германского производства. И читал, и фото видел.

Таким профессионалам пытались подражать и новички – например, герои из люфтваффе, служившие в 21-й авиаполевой дивизии, изнасиловали отделением девушку-псковитянку, потом попытались отрезать груди, с трудом отчекрыжили только одну, извозились в кровище и устали, бросили искалеченную бедолагу подыхать, а той, как оказалось, повезло – единственной из всей деревни. Остальных-то сожгли живьем, а раненую подобрали приехавшие на следующий день люди из другой деревни и сумели выходить, хотя это каралось смертью, если б немцы узнали. Появление этой девушки на суде было для героев очень неприятным сюрпризом. Профи, как правило, свидетелей не оставляли вовсе.

Что характерно, именно поэтому те же американцы (не спецслужбы, естественно, которые много явных военных преступников пригрели и спасли), а простофили из пехоты и танкисты в плен эсэсманов не брали, стреляли их на месте без всяких яких. Что тем более характерно, такое нарушение правил войны совершенно американцев не смущало и не смущает нынче – Паштет с удивлением смотрел американские кино, где это показывали как дело рутинное и даже поощряемое офицерами. Те и сами пленных с рунами стреляли за милую душу.

Так, например, перебили остатки уродов из дивизии Дирлевангера, которые после полного разгрома сумели-таки пробиться к джи-ай^[7] и с радостью сдаться. Тут оказалось, что две скрещенные гранаты на нарукавном шевроне являлись черной меткой смертника, и без всякого суда карателей сразу после сдачи оружия, посмеиваясь, перестреляли. Это их очень удивило – они были уверены, что просто меняют хозяина.

Паштета сильно интересовало, как бы мстили американцы, если бы наци огнем и мечом прошлись по их стране? И оставалось только удивляться отходчивости наших, не отплативших населению всяких Эстоний, Латвий, Румыний и Венгрий, не говоря уж про Германию, хотя бы половинной мерой. Особенно это удивляло на фоне механичной бездушной техники истребления живых людей цивилизованными европейцами. Странно было читать вроде бы знакомые слова, но не складывалось все вместе. И не похоже было, что судейские записали так – просто у карателей их работа вызывала сугубо рабочие чувства, типа забоя скотины или прополки сорняков, разве только иногда мешали вопящие женщины. Вот когда молча помирали под выстрелами – это было хорошо для дегуманизаторов.

Некоторые отрывки даже застряли в цепкой памяти Паштета, словно прибитые гвоздями:

«Мы вчетвером зашли в дом. В доме были четыре женщины и ребенок лет 10–11. Никто из женщин не плакал, ребенок тоже молчал. Мы вскинули оружие. Я хорошо помню, что первым выстрелил Алуоя. Он выстрелил в ребенка. Ребенок упал на пол. Потом снова выстрелил Алуоя. На этот раз он стрелял в женщину. После выстрелили Лыхмус и Кулласту. Оставалась в живых одна женщина. Я вскинул пистолет и выстрелил ей в область сердца.

Закончив расстрел людей во втором доме, мы направились в четвертый. В доме находились четверо женщин и четверо детей. Крик людей, которые поняли, что их сейчас расстреляют, был душераздирающим. Стало жутко от крика людей. После расстрела «своей» женщины, я не выдержал и вышел на улицу. В доме остались Алуоя, Кулласту и Лыхмус. Там продолжали звучать выстрелы. Затем мы зашли в другой дом. Там находились пять женщин. Алуоя вскинул винтовку и выстрелил в женщину. Перезарядив винтовку, сделал выстрел во вторую. Смерть женщины встретили молча. Ни одна о пощаде не просила. Потом в женщину стрелял Кулласту, затем женщину убил Лыхмус. Осталась не убитой одна женщина. Эту женщину убил я.

Закончив расстрел людей в этом доме, мы вышли на улицу. У одного из домов раздался страшный пронзительный крик. Я пошел на крик. У горящего дома увидел женщину. Она лежала на земле лицом вниз. На ней горели волосы, горела одежда. Я вынул пистолет и прицелился в область сердца. Выстрелил. Женщина дернулась и перестала кричать. Всего, таким образом, в деревне я убил пять человек. Одного мужчину и еще четырех женщин».^[8]

Меланхоличное перечисление проделанного из уст эстонского карателя. Хорошо сделанная работа прибалтийского холуя по приказу немецкого господина, можно гордиться и ходить потом на парады, рассказывая о том, как пострадали борцы за свободу от кровавого сталинского режима. Чего Паша никак не мог понять – как после такого этих ублюдков пощадили в ужасном советском суде и, что не менее его удивляло, – у бравых эстонских ветеранов хватило наглости потом обращаться за реабилитацией и снятием судимости. Делов-то – спалили с населением в Псковском районе 325 деревень из 406.

В голове не укладывалось, не верилось, что такое возможно. Вот так посреди полного здоровья ходить и убивать баб с детьми. Потом делить вытащенное из домов, примерять вещички убитых, что получше – отправлять своим женам и детям, а те радовались посылкам и подаркам. И рассказывать о массовых убийствах спокойно и размеренно, словно о починке сельхозинвентаря или прополке огорода. Приказал немецкий офицер – и пошли стрелять соседей, рядом с которыми всю жизнь жили рядом. Не заморачиваясь всякими азиатскими глупыми ограничениями, типа «резать только тех мужчин, кто выше тележной оси вырос».

Хотя тут Паштет себя остановил – были ограничения, были. Как только оказалось, что потери вермахта стали чертовски большими, а потому крови для раненых арийских воинов не хватает, и с переливанием возник дефицит серьезный, тут же использовали солидный ресурс – местное детское славянское население. И детей жечь и расстреливать перестали. Детишек свозили в концлагеря и там добрые немецкие медики откачивали у них кровь в промышленных масштабах. Было таких КЦ самое малое (которые известны точно) 15, в каждом слили кровь как минимум у нескольких тысяч детей. Жалкие кустарные кровососы типа Носферату и Дракулы явно жалобно скулили по своим убогим склепам, понимая все свое ничтожество и отсутствие организаторской жилки. К слову сказать, медики эти были уверены в своем гуманизме и доброте – все-таки детей перед смертью хорошо кормили, чтобы кровь была полноценной, и умереть от обескровливания куда приятнее, чем горя заживо вместе с воющей толпой односельчан и родичей в тесном сарае.