А наши девчонки во время войны так из-под огня вытащили тысячи раненых мужиков, даже не родственников. Причем без всякого милосердного созерцания врагом, а наоборот – под огнем. Причем, в отличие от вайнсбергских, – с личным оружием раненых. Паштет по себе знал, как трудно волочь здоровенную чужую тушу, а уж тем более с тяжеленным вооружением – довелось на тренировке в армии хлебнуть, восчуял, когда полз с двумя автоматными ремнями в ладони и сползающей со спины тушкой расслабившегося сослуживца. Но все-таки полз, тупо и старательно, словно галапагосская черепаха на кладку яиц. И потом гордился тем, что треть сослуживцев с таким грузом ползти просто не смогли – гребли руками-ногами на одном месте. Как могли такое совершать куда более слабые девушки и женщины, – Паша понять не мог категорически.

И все это каким-то непонятным образом клубилось и смешивалось в сознании парня, создавая особую привлекательность того времени, куда он старательно собирался. Правда, немного смущало одно обстоятельство: побывавший там Лёха больше туда не хотел ни за какие коврижки. Хотя и старался помочь всерьез. То есть – вроде как и хотел? Понять мотивы приятеля Паше было так же непросто, как и свои собственные. Ну, не был он психологом, да и не стал бы раскрывать душу кому ни попадя, потому как был скрытным и стеснительным, что трудно было бы заподозрить в здоровенном мужчине. Хотя был один случай, который странным образом повлиял на мысли Павла.

Глава 2. Старичок (Маленькое путешествие на самолете в недавнее Паштетово прошлое)

Павел терпеть не мог летать самолетами. Боялся до тошноты. Но по работе командировки были основной составляющей, да и до Новосибирска, например, на трамвае не доедешь. Приходилось все время летать, и в моменты ожидания, взлета, болтания в воздухе и посадки было на душе так мерзко, что передать трудно. К тому же Паштету и стыдно было в этом признаваться, ему эта боязнь казалась чем-то недостойным мужчины. Ну, был у него своего рода кодекс мужиковский, по которому он сверял свои поступки и деяния, стараясь не вываливаться за рамки. И то ли рамки тесные получались, то ли он сам не соответствовал требованиям, но как-то все не складывалось. И настроение мерзостнее становилось, и самочувствие хромало, и болеть стал чаще.

Когда на развлекательном портале попалось описание мужской депрессии – даже не удивился, обнаружив у себя практически все указанные признаки. И на работе не ладилось, проблемы не решались, а копились, но почему-то вместо того, чтобы решительно с ними разобраться (что Паштет умело делал совсем недавно, и за что его любило руководство, называя ласкательно «нашим гусеничным танком»), получалась какая-то неэффективная мышиная возня и утопание в несущественных мелочах.

Дома бутылки от пива стали скапливаться в удвоенных, а то и утроенных количествах; раньше звенящие пакеты с ними Павел выносил по понедельникам, а теперь приходилось делать это куда чаще, иначе входить в квартиру приходилось по узкой тропке. Зато в качалку ходить практически перестал – стало лениво потеть с железом. Бесился из-за каждого пустяка и пару раз неожиданно для себя влезал в дурацкие драки, вспыхивавшие на ровном месте. В общем, все как расписано. Был бы Павел американцем – он бы живо пошел к своему психотерапевту, тот бы прописал кучу антидепрессантов, и Паша, лопая их горстями за обе щеки, так, чтоб за ушами трещало, быстро бы отупел и заовощел, после чего его такие высокие материи уже перестали бы волновать.

Но на свое счастье Паша американцем не был и потому продолжал воевать с раздраем в своей душе как умел, в одиночку.

В очередной воздушном рейсе, когда он сидел, напряженно вцепившись пальцами в поручни кресла, сидевший по соседству аккуратный старичок поглядел на него умными глазами и негромко заговорил странное:

– Иду как-то с домашними по Московскому проспекту и почему-то отстал от своих – то ли загляделся на кого-то, то ли в витрину засмотрелся. Надо догнать, решил срезать. Сам себе удивляюсь: Московский прямой как стрела, но, тем не менее, я поспешил в проулок. Идет в одном со мной направлении много мужчин – молодых, крепких. Одного зацепил по ноге, поворачивается, ругаться начал. Негр оказался, несколько рядом – тоже негры. Тот, кого я зацепил, полез драться; я его, в общем, заблокировал, он рыпается, а я кричу остальным мужикам: «Помогите, негр драться лезет!», но от нелепости ситуации получается несерьезным, этаким шутовским голосом.

Остальные рассмеялись, негра раздражительного от меня оттащили, успокоили, идем дальше. Все эти парни по лесенке куда-то в здание заходят, кроме одного, который стоит и бурчит: «И зачем нам, офицерам, встреча с художником-авангардистом? Что он нам полезного расскажет?», а я ему кивнул и дальше – мои домашние ведь уже меня спохватились, ждут, волнуются, а я тут ерундой занимаюсь. За угол повернул – опять удивился. Шел-то по Московскому только что весной, а тут вдруг зима! И я босиком по снегу иду. И мысль первая – наверное, это сон. Но во сне не чувствуешь специфический запах, которым негры отличаются от белых, и ноги не мерзнут, и снег не скрипит, и стенка шершавая под ладонью не ощущается так реально.

И главное – во сне нет критического мышления, там все воспринимается спокойно, а тут меня все время смущает странность, которую я ощущаю. Я прекрасно понимаю, что Московский проспект – прямой, и срезать не получится никак. И что зима после весны не бывает, хотя у нас в Питере, вообще-то, всякое случается, но тут – сугробы и лед на речке, на которую я вышел. То есть я понимаю, что нахожусь где-то, но не там, где привык. И здесь – Московский проспект тоже есть, но он идет дугой, что опять же странно. Посмотрел на речку – без набережной, и здорово все это напоминает район Ульянки – советские новостройки, спальный район, знаете ли. И ноги свои жалко – не привык я по снегу босиком бегать, неуютно как-то. Понятно, что до своих, которые меня на Московском проспекте ждут, отсюда только на метро добраться можно.

Смотрю, следом пара пожилая по узкой тропинке переваливается. Я у них и спрашиваю: «Как пройти в метро?» Мужик только глянул хмуро, а его спутница рукой показывает и объясняет, что за то здание свернуть, – там как раз будет метро, с седьмого этажа вход. Пошел по льду, а сам удивляюсь: с чего это вход в метро на седьмом этаже, это ж как потокам пассажиров добираться? Нет, определенно что-то все не так, ребята. Но лед под ногами холодный, мокрый, скользкий, ветер пронизывающий. Пока раздумывал, что это меня на метро заклинило, вижу вдалеке, в просвете между зданиями, шпиль Петропавловки. Хорошо узнаваемый, освещенный привычно прожекторами, но совершенно не на месте. Но я обрадовался, бегом туда, от ориентира-то такого я что угодно найду, я же еще из ума не выжил, город отлично знаю издавна. Я вам не мешаю своей болтовней?

– Нет, что вы, – деликатно ответил воспитанный Паша. Как ни странно, этот нелепый рассказ отвлек от тягостных мыслей и даже немного развеселил. Паштет решил, что сосед тоже боится летать, – очень часто страх заставляет людей болтать неумолчно, и Паше много чего приходилось выслушивать от случайных соседей. Иногда это напрягало, иногда злило, реже – развлекало и облегчало полет ему самому. Сейчас, скорее всего, получалось третье, потому Паша благосклонно покивал.

– Благодарю вас, – церемонно склонил голову с редкими седыми волосюшками старичок и продолжил сагу: – Поднялся по склону берега этой занюханной обледенелой речки – опять удивился. Никакой Петропавловки и в помине нету, вместо ночной зимы явный летний полдень, и опять место вроде бы знакомое – не то Приморский парк победы, не то ЦПКиО, только там в жаркий день ветерок с залива такой особенный – и теплый, и прохладный, и большой водой пахнет – не тиной, а именно водой свежей.

И от него листья деревьев шумят по-особенному, не как в лесу или парке без воды рядом. Но опять же – вроде и аллеи, и деревья, и газоны, но как-то иначе, чем привычно. Я еще больше запутался. Одна радость – теперь смотрю, не босой уже, а во вполне приличных туфлях. Прошел мимо проката гусеничных квадроциклов. Тоже вроде дизайн знакомый, вроде как узнаваемо, но гусеницы словно какие-то не такие – ни на что не похожи: ни на танковые, ни на тракторные, ни на резиновые снегоходные. Но меня-то мои родные ждут, и некогда мне зевакой зевачить. И опять я за свое – спрашиваю у первого же попавшегося…

– Как мне пройти в метро? – усмехнулся Паштет, неожиданно для самого себя включившись в разговор с незнакомым человеком.

– Совершенно верно. При этом сам себе удивляюсь – почему не такси или троллейбус, на худой конец? Он мне и отвечает: «А вон там остановка автобуса, как раз где плакат Сезанна, аккурат там стрелочка». Ничего я не понял, спросил другого. Он улыбается широко, а рот щербатый – двух передних зубов вразнобой не хватает и коронка дурно посаженная на соседнем, – и говорит весело, что тут пешком напрямик совсем рядом, с километр, не больше, он сам только что оттуда, Сереньку проведывал. Протягивает мне на прощание руку, пожимаю и опять удивляюсь – пальцы на ней не так вставлены, как должно, и большой растет снизу ладони. И возникает у меня странное ощущение, что привычный мне мир во всем его великолепии каким-то образом разобрали на мелкие составные детали, а потом сложили обратно, но не совсем удачно или скорее – непривычно.

Попрощались, пошел в указанном направлении. Парк кончился, сплошняком заводские корпуса пошли, причем с одной стороны – кирпичные, царской постройки, но с другой – словно новенькие, чистенькие и что особенно удивляло – работающие. Тут уже не километром пахнет. Пробираюсь и пробираюсь, и – совершенно без перехода – поздний вечер, явная осень, дождик моросящий. Да что такое со мной? Посмотрел на свое отражение в темной витрине. В отражении – я, разве что похудел немного. Чувства растрепаны, все непонятно, хотя времени по ощущениям прошло совсем немного, но родные волнуются, выбираться как-то надо. Здесь-то уже четыре времени года сменились, хоть, опять же, как-то вперекосяк, не по правилам, словно тот, кто их меняет, не очень в курсе, как должно быть на самом деле.

Кафешка рядом, решил зайти, посидеть, собраться с мыслями. Захожу – вижу за столиком старых знакомых – Альберта и Ивана, учились в институте вместе, в стройотряды ездили. Они меня тоже узнали, махнули, садись, дескать, зовут к себе. Присел, удивляюсь: Альберт, крупный чиновник, монумент, всегда следящий за своим лицом – гримасничает, как актер Олейников, а Иван – такой яркий красавец всегда, а тут словно выцвел, поблек, смурной какой-то.

Я им: «Ребята, что тут происходит? Вы можете объяснить?» Альберт только сильнее гримасничать начал, а Иван тихо так: «Мы – нет. Вот она – объяснит», – и показывает глазами на официанточку – маленькую, складненькую, очень симпатичную, только бледненькую какую-то. Та услышала, подходит, достает свой блокнотик и говорит: «…состояние стабилизируется!» Я хочу переспросить, рот открыл – а только мычу. Очень неудобно, больно уж девушка хорошенькая…

Старичок немного помолчал. Паштет внимательно поглядывал на странного соседа. Вроде бы тот не выглядел ни сумасшедшим, ни обдолбаным. Впрочем, в плане знакомства с сумасшедшими у Павла была явная прореха в знаниях – как-то не попадались ему откровенные клиенты психиатров.

– Я это к чему веду. К тому, что вам опасаться нечего, вы долетите благополучно и будете живы и здоровы.

– Извините? – намекающе спросил Паштет.

– Просто я завалился там, на Московском. Из первой клинической смерти меня вытащили «скоростники». Потом было еще три – уже в отделении реанимации. Как видите – выжил. Но после этого у меня странная особенность появилась – я вижу по лицу человека, будет он жив в ближайшее время или с ним произойдет печальное. Сам понимаю, что звучит достаточно нелепо, но что есть, то есть.

– Маска смерти? – недоверчиво хмыкнул Паша.

– Можно сказать и так. Во всяком случае, осечек у меня пока не случалось. Сначала я успокаивал себя тем, что опытный врач интуитивно видит признаки болезни у собеседника и, в принципе, профессиональный опыт у меня достаточно большой, но это никак не объясняло случайных инцидентов, типа убийства в другом городе известного деятеля, соматически здорового полностью, да и виденного мной сугубо в телевизоре. Как вы понимаете, тут весь медицинский опыт бесполезен, пули – никак не болезнь.