– Отравление свинцом, – кивнул головой Паштет, полагая, что все-таки, может быть, тут есть психиатрия. С другой стороны, страх как-то обмяк, усох и стал почти незаметным. Впрочем, может быть это было результатом разговора, отвлекшего от самоедского нервничанья.

Странный собеседник усмехнулся.

– Вам стало легче? – спросил он. Паштет ненавидел общаться с незнакомыми людьми, но тут тон был примирительный – и да, проклятая аэрофобия разжала клешни, как ни странно.

– Пожалуй, – кивнул головой Паша, прислушиваясь к своим ощущениям.

– Болтовня в полете – отличное средство от страха. Особенно, если в этой болтовне есть капелька непонятного, но не слишком большая, чтобы не заставлять уж слишком сильно думать, – усмехнулся старичок.

– Я и не думал, что со стороны заметно, – пробурчал Паша.

– Бледность, вцепившиеся в подлокотники пальцы, одышка… Достаточно характерно. Интересно то, что в целом ряде фобий боязнь полета – самая молодая по возрасту и потому с ней справляться проще, чем с вколоченными издавна, – той же боязнью пауков или высоты, или боязнью пространств. Вы ведь не боитесь ездить в лифте? – спокойно глянул странный старичок.

Паштет кивнул, думая о том, что собеседник может быть и не в себе, а может и сам опасается летать, но, во всяком случае, говорит непротиворечиво и да – сидеть в этом кресле стало как-то удобнее.

– В итоге получается, что это банальная боязнь смерти, не более того. Просто ваши датчики сигнализируют вам о непонятностях – смене давления вокруг, слишком быстром перемещении вашего тела в пространстве, – это непривычно, а все непривычное пугает и настораживает. Сам же самолет, да и полет, в общем, ни при чем.

– То есть вы считаете, что смерти бояться не надо? – уточнил Павел у старичка.

Тот пожал плечами.

– Боятся всегда незнакомого, непривычного. У вас ведь есть интернет?

Паштет кивнул, усмехнувшись. Конечно, интернет у него есть.

– Так вы, наверное, видели сотни раз всякие видеозаписи номинантов на премию Дарвина? Когда любому нормальному человеку ясно с самого начала, что трюк кончится крайне плохо, но исполнители фортеля лезут к своему финалу совершенно бесстрашно? И что характерно – дохнут, так и не поняв, что с ними произошло. Такого добра на всех развлекательных порталах полно, да и самих таких порталов масса, так что должны были видеть, – уверенно сказал старичок.

– Конечно, видел, – согласился с очевидным Паштет. Уж чего-чего, а идиотов в мире мешком не перетаскать и сетью не переловить.

– Вот и получается, что страх смерти – он скорее у людей не инстинкт самосохранения, потому как с инстинктом бороться крайне сложно; он, как вы, молодые люди, любите говорить, прошит в матрицу, а чересчур развитое воображение. Нет воображения – нет страха смерти.

– Эко вы повернули. А вот после ваших четырех смертей – вы перестали ее бояться? – неожиданно для самого себя спросил Паштет.

Старичок вдруг задумался.

– Интересный вопрос, – признал он. Помолчали немного.

– Знаете, пожалуй, перестал. Нет, хочется в этом мире побыть подольше: семья, знаете ли, работа неплохая, вообще жить интересно, да. Но чтобы бояться, как раньше, пожалуй что – нет. Страшно умирать долго и болезненно, зная, что выздороветь невозможно и будет только по нарастающей все хуже и хуже, но это же не смерть, это боязнь долгой боли. И тут еще и тот момент, что мне кажется, я видел другие возможные миры, знаете ли, когда помирал раз за разом. Нет, как врач я прекрасно понимаю, что этому есть объяснения в виде аварийной работы мозга в терминальной стадии, бреда, сна и так далее. Но понимаете, сон сильно отличается от реальности, когда ты и видишь, и слышишь, и ощущаешь – и холод кожей, и дорогу под ногами, и ветерок. К тому же критичность полностью отсутствует во сне и бреде, а я все время понимал «странность». Потому скорее склонен считать, что попадал раз за разом в другое место. В конце концов, от моего мнения мир не перевернется, а других вариантов немного. Разве что рай с адом у некоторых религий, да перевоплощение в иную сущность, но в этом же мире, у других верующих. И то и другое имеет сильно много слабых мест, как говаривал один мой критически настроенный пациент.

Паштет подумал было, что старичок может оказаться сектантом очередным – их миссионеры любят, по общей привычке менеджмента, сначала усыпить внимание, вызвать симпатию, а потом впарить свой ненужный товар за бешеную цену. Насторожился чуток, но понял, что ошибся – старичок ровно ничего не собирался всучивать. Просто рассказал нечто, а там думай сам.

– Получается, что у вас – своя собственная вера, – сказал Паштет помиравшему четыре раза человеку.

– Почему нет? Во всяком случае, мне она годится больше всех прочих, и я не пытаюсь ее навязать кому либо, в разумении разжиться матблагами, как это делают многие и многие пастыри. На мой взгляд, некрасиво призывать к скромности, разъезжая на роскошных авто с взводом телохранителей. Это, как мне кажется, несколько портит веру во всемогущество представляемого бога. А так – только сейчас на планете поклоняются не одному десятку богов, и пока ни один из них не показал наглядно, что он велик и могуч, и его адепты – не мошенники и самозванцы с бредовыми мифами, а представители мощной, нечеловеческого уровня силы, – рассудительно заметил старичок.

Паша успокоился, видя, что ему не будут сейчас вжаривать необходимость признать величие очередного живого бога Кузи с немедленным пожертвованием рекомому Кузе всех своих имуществ, и потому доброжелательно спросил:

– А вот эти ваши знакомые – Альберт и Иван, если не ошибаюсь, – они сейчас как поживают?

– Альберт помер. За год до моей эскапады на Московском. А Иван поживает хорошо у себя в Кустанае. К слову, то, что в момент моего приключения он сам лежал в реанимационной палате, только усилило мое убеждение, что я не бредил.

– А он ничего такого не видал? – удивился услышанному Паштет.

– Я связывался потом с ним. Но у него был типовой набор: светящийся тоннель, грохот, неразличимые фигуры. Ничего похожего на мои впечатления. А сказать точно – то ли это тоннель в райские кущи, то ли результат обескровливания зрительного и слухового нерва, да и страдание всего мозга в целом – я не берусь. Потому скромно придерживаюсь своего мнения, считая его вполне годным, и никак не хуже бабизма, джайнизма или ведьмачества, не говоря уже о не поминаемых к ночи сайентологах.

Радио тем временем забурчало голосом командира корабля и оповестило о посадке.

Пристегнули ремни. Паштет с удивлением обнаружил, что дышать ему ничего не мешает. Старичок сидел рядом, тихо улыбался. Выходили из самолета вроде бы вместе, а потом сосед куда-то делся и, получая багаж и покидая аэропорт, Павел его больше не видел. Думал потом про рассказанное несколько раз, но бросил это дело. Больно уж оно все зыбко. Но летать стало полегче, да еще, когда Лёха вывалился из временного кармана, для Паши поверить в возможность этого оказалось проще.

Впрочем, вера – верой, но больше убедили реальные вещи из прошлого, которые балбес Лёха в настоящем хрен бы добыл, а морочить голову своему приятелю, как описывалось в некоторых читанных фантастических рассказах, где жулики старательно создавали имитацию работы машины времени для обувания лохов на бабки, для попаданца не было никакого финансового смысла.

Глава 3. Черные копатели

От развороченной лопатами земли шел тяжелый, сырой дух. Паштет изволохался в глине преизрядным образом и здорово замотался. Он уже несколько раз спрашивал у себя, на хрена ему это было нужно – ввязываться в экспедицию копарей-нелегалов и корячиться тут в глухоманной, богом забытой дыре?

И чем чаще такой вопрос приходил ему в голову, тем сложнее было найти ответ.

Вначале-то ему показалось интересным пообщаться с мужиками, которые очень недурно разбирались в маленьких бытовых нюансах того времени, куда вел портал. И почему-то показалось тогда, что может быть что-то окажется жизненно важным, и именно маленькая оплошность может в самый отчаянный момент угробить все дело, но поговорить было все некогда. А теперь, после того, как с просевшего блиндажа содрали слой земли и вывернули нафиг ушедшие глубоко вниз бревна наката, на разговор особо уже и сил не было.

– Горелый? – спросил сухощавый мужичок более полного напарника.

– Вроде – нет, – ответил тот, изучая подгнившие бревнища.

– Уже легче. Давай генератор ставить.

Паштета удивляло то, что оснащены столичные копари было солидно, да и машинки у обоих новых знакомых были недурные – хорошо упакованные внедорожники. Правда, про москвичей толковали, что они выезжают на раскопки во главе здоровенных бригад гастарбайтеров и тянут с собой экскаваторы и бульдозеры, но эти парни – или уже мужчины – обходились менее помпезными средствами. Несколько безлошадных компаньонов, взятых на борт экспедиции, в том числе и сам Паштет, обеспечивали достаточную мощь, чтобы вырыть старый блиндаж за выходные.

– Теперь за ночь помпа блин подсушит, утром можно будет вскрывать, – заметил неофициальный лидер группы – сухощавый, среднего роста мужичок неприметной внешности. Паштету его отрекомендовали как умелого и опытного эксперта по быту того времени приятели-реконструкторы. Второй «старшой» скорее был экспертом по оружию, хотя у сотрудников соответствующих органов никаких претензий к знатоку пока не возникало. Люди были опытные, чтили Уголовный кодекс. Ну, насколько это не входило в противоречие с поисковой деятельностью.

– Так говоришь, валлоны? – спросил Паштет.

– С какой стати? Валлоны – это юг. Тут – фламандцы. Правда, может нам и не очень повезет. Но вроде бы им как раз тут наваляли, а убирать за собой было некогда. Да и колхозников здесь к концу войны не осталось…

– Колхозники-то при чем? – удивился Паша.

Услышавшие его вопрос копари переглянулись. С усмешкой. Хорошо хоть, не все слышали – трое как раз возились у блиндажа, устанавливая поудобнее помпу. Генератор уже запустили, и компактный лагерь осветился электрическим светом. Окружавший полянку болотистый лес при искусственном освещении стал еще неуютнее, что на копателей никак не действовало, они тут себя чувствовали нормально. Расположились даже с некоторым уютом, пахнуло дымком от мангала. Лагерь развернули быстро, привычно. Ужинали в наступавшей темноте, причем большую часть трапезы отвели не шашлыкам, а наливке на клюкве.

– И все-таки насчет колхозников? – вопросил дотошный Паштет.

– Ну-э-э, после боев трупы стараются убрать. Если, конечно, есть кому, и есть на то время. Армейские команды не поспевали, причем ни наши, ни немцы, особенно если местность гнусная по природе своей, да еще и заминирована, например, да в придачу наколочено много, а еще пристреляно, или наоборот – быстро двигались, – рассудительно стал разъяснять археолог-любитель.

– А здесь как?

– Здесь им начистили морду, и фронт сдвинулся. Не до них всем было. Потому есть расчет на то, что падшие фламандцы тут так и лежат…

– Капелла, не грузи человека. Можно сказать проще. После немецкого прихода колхозники оставались, в основном, на бобах и на пепелище. Голые и босые. Ни одежды, ни обувки. Особенно после того, как гансы по приказам начальства валово всю теплую одежку у местных изымали, – перебил приятеля второй дока, Петрович.

– Ребята такие лапти находили, что любо-дорого, – заметил один из безлошадных.

– Даже кожаные, помнится, были. Из ремешков, – добавил другой.

– Короче, если хоронили местные, то не то что сапог да шинелей – вообще ничего не остается. Наши два приятеля так за вечер воронку разобрали с санитаркой, – явно колхозники стаскивали, – так на двадцать костяков – одна пуговка от подштанников. И все. Но там, правда, вроде как наши были. Если по пуговке судить.

– Мародерили, значит? – спросил Паша.