– Когда ты голый и босой, особо не задумаешься, и брезгливость мигом пройдет. А мертвым – им уже пофиг. Опять же хоронить – работа тяжелая, сил требует, времени, а деревенским и кроме того было чем заняться, манна небесная тут с неба не падает, не попотеешь – будешь с голода дохнуть.

– Странно, я много слышал, что черные копатели копают не за просто так, а тут двадцать скелетов доставать, – Паша удивился тому, что темным вечером пара окаянцев рылась в такой же вот грязной яме, собирая голые кости. Странные они, эти копатели.

– Ну-э-э, между нами, это они так сдуру – попался им в до того копаной помойке немецкий алюминиевый футлярчик с таблетками. Как раз пара колес оставалась. Они и слопали для эксперименту и для вживления в образ. Оказалось, что немецкий фармпродукт еще работает. Вот на них дух святой и накатил: работали, как очумелые, практически голыми руками и в темноте наощупь, потом пару дней сами себе удивлялись. Мне упаковки от первитина тоже попадались, но всегда пустые.

– Погоди, а немецкие медальоны? Они-то крестьянам на фига нужны? – удивился Паша.

– Цветмет. Если один – конечно, пустяк, а если много собрать – уже и денежки какие-никакие. Местные и сейчас еще этим в полный рост промышляют, столько всего ценного в металлолом сдали – ужас.

– Он же легкий! Это же сколько надо сдать?

– Копеечка к копеечке, глядишь – вот и бутылка есть! Птичка по зернышку клюет, а пьяная потом в сосиску. Бизнес – он и есть бизнес, а на металле многие живут – хоть в Аджимушкае, хоть в Рамушево, без разницы. Так в старое время воевали, что и посейчас металла хватает.

– А сами как, тоже балуетесь? – спросил Паша.

Копари переглянулись, кто-то заржал.

– По-всякому бывает. Сам суди, – танковый трак так в металлолом идет рублей за 30. А если его ребятам сдать, которые технику реставрируют, – глядишь, уже и рубликов 500 выскочит. И это я говорю про БТ-шный трак, а есть куда более дорогие. Есть и такие, которых вообще не найти уже. Вон, под Питером музей прорыва блокады есть, там подборка реставрированных танков. И стоит на экспозиции КВ–1С, собранный из двух грохнутых. И половины гусеницы у него нет. И хрен теперь найдешь. А то, что есть, – повезло, местные из болотины вытянуть не смогли из-под танков-то, а вот то, что поверх торчало, все в утиль стащили. И собрали в итоге из четырех гусениц – полторы. А если какой-то шмурдяк со жбонью – отчего ж не сдать. Тот же гильзач попадается кучами, или швеллера какие, или еще что нелепое.

– Выгодное дело? – заинтересовался Паша.

Копари откровенно заржали.

– Ты, видно, журнаглистов начитался, а? Типа про «мерседес» за каждый жетон? И вооружение всех банд копаным оружием?

– Ну, типа того… – смутился Паштет.

– Тогда Капелла своими «мерсами» весь район перегородил бы. У него одна из лучших коллекций жетонов немцев и их союзников. И знаешь, что странно, – она вся целиком стоит куда дешевле одного «мерса».

– Но ведь пишут же? – спросил Паштет.

– Мало ли что пишут. Бумага все терпит. Еще шашлыка будешь?

– Буду, здорово получился.

– Есть главный шашлычный секрет – надо покупать хорошее мясо, тогда его и готовкой не испортишь. Держи. О чем мы толковали?

– О жетонах и «мерседесах».

– А, точно. Не знаю, какой мудак этот миф придумал, но чушь получилась живучая. Покруче нее только «Хронокластерные аномалии».

Паштет вздрогнул от неожиданности.

– А что это такое? – спросил он. На короткое время даже подумалось, что эти гмохи-копатели потому и занимаются этим делом, что есть у них связь с прошлым временем напрямую.

– Для аномалий еще условия не те, – тягучим загробным голосом прогудел Капелла.

– А какие условия нужны?

– Во-первых, должно быть темно совсем. Во-вторых, должны ухать совы и филины… – скучным инженерским тоном перечисления задач технического условия простенькой работы принялся выговаривать Петрович.

– Волки должны выть! – дополнил один из безлошадных, жуя шашлык.

– Ветки в костре зловеще трещать и сыпать искрами, – добавил другой.

– И в-третьих, должна заканчиваться выпивка, что придаст окрас особой трагичности и безысходности, – закончил Петрович.

– Понял, – сказал Паштет, хотя на самом деле не понял.

– Так вот, про жетоны. Нет у немцев никакого интереса к опознаванию и перезахоронению своих родичей.

– Погоди, я не в теме, но сколько раз слыхал, что немцы очередное кладбище для погибших в ту войну соорудили, – сказал чистую правду Паштет.

– Ты не путай общественную шерсть с частной. Немецкая организация «Фольксбунд» перезахоранивает только официальные, имеющиеся у них в документах, войсковые кладбища. На это ей и деньги дают. А теперь прикинь, когда немцы делали свои войсковые кладбища со всей документацией? – спросил Капелла.

– Когда могли, – пожал плечами Паша.

– Ну-э-э, правильно. А могли они все эти условности соблюдать только в начале войны, пока наступали, ну-э-э, или на спокойных участках фронта. Тогда и гроб, и венки, и печальные товарищи с постными рожами фотографируются, и крест с каской, и салют, и капеллан с отходной. Теперь прикинь, что потери лютые, людей в окопах не хватает, потому гробовщик лупит из винтаря, а не досочки стругает, и то, если жив еще… А потом те, кто уцелел, драпают километров 200 на запад, бросая оружие, раненых и технику. У них будет время павших камарадов хоронить как положено?

– Вряд ли, – согласился Паштет.

– И получается, что падаль должны прихоранивать либо наши армейские, либо колхозники. А они документацию блюсти не будут, особенно колхозные. И получается, что у немцев есть официально захороненных порядка двух лимонов и куча неофициальных, которых им хоронить никак не получалось по причине усиленного драпа на Запад. А теперь главный вопрос: на хрена им с неофициальными возиться?

– Наши-то возятся. Родственников ищут.

– То наши. Немцам это даром не нужно. Потому как получается, что из кучи пропавших без вести вытанцовывается беда с выплатой пенсий родственничкам, с перезахоронением за госсчет, и опять же начнет выпадать куда как злая цифра потерь. Пока все сошлись на 4,5 миллионах, а получится больше раза в два, самое малое, если не больше. Так что государству это совсем ни к чему. Ну-э-э, опять же, и рядовым немцам до своих родственников дела нет, им все эти убытки внеплановые – как собаке пятая нога. И денег жалко, и чувства после разгрома у них притупились – слишком многие погибли. Ну-э-э, одним больше, одним меньше.

– Пару лет назад нашли засыпанный тоннель-убежище, мало не с ротой фрицев – с Первой еще. Причем точно известно, что за часть и рота, даже список есть. Делай генную экспертизу – и получай останки прадедушки. Так никто из родственничков и не почесался. Вот англичане и канадцы – те в похожем случае понабежали, – кивнул один из безлошадных.

– Англичане, – хмыкнул Петрович, – ты еще норвегов со шведами вспомни.

– Это да, у тех известно с точностью до метра, где кто погиб, – кивнул один из безлошадных.

– С такими потерями, как у них, – не мудрено, – хмыкнул Петрович повторно и весьма ехидно.

– С норгами – да. Их всего-то на войне было шиш да ни шиша. Но англичане-то повоевали?

– Мощно повоевали, нечего сказать. И сами же гордятся, что в «Битве за Англию» у них больше офицеров погибло, чем во всей Первой мировой. А та «Битва…» – фигня детская по сравнению даже с 41-м годом. Они умеют за чужими спинами отсиживаться. Но это мы отвлеклись. Так вот, когда потери невелики, и страна от войны не пострадала, – ну, как Швеция или там Англия, – то с потерями разобраться не так сложно. А когда потери лютые и страна в хлам – тут все гуще выходит. Ну, чтоб ясно было: англичане всего убитыми и пропавшими без вести потеряли за всю войну столько, сколько немцы – под Сталинградом. Потому им с потерями проще. На порядок меньше минимума, про разы не говорю.

Капелла покрутил головой с таким видом, с каким матерые седые ветераны вспоминают бурную молодость.

– Моя коллекция началась оттуда. Урожайные места, сейчас такого уже нет и не будет до нового завоза.

– Ты в Сталинграде копал? – удивился Паштет.

– Не, зачем? Я просто подумал немного, – тоном скромного гения ответил копарь.

– И что подумал? – уточнил вопрошающий, заметив, что остальная публика поскучнела, как обычно бывает, когда уважаемый ветеран рассказывает свою историю в стопятисотый раз тем, кто ее стопятьсот раз уже слышал.

– Пленных же из Сталинграда вывозили поездами. Там была ветка временная.

– Погоди, я видел пешие колонны много раз на фото и в кино.

– Так пешие – это пока шли в зоне сплошного уничтожения, та же немецкая артиллерия работала по целям до последнего. Потому желдорветки – они вне зоны действительного артогня были. Вот туда пешком. А оттуда – на поездах. Ну-э-э, я узнал, где была станция временная, в глубоком уже тылу, там и работал. Везут-то по спискам, по счету. На каждого пленного положен паек. Строгая отчетность. А пленные там были доходяги – сам, наверное, в курсе, что им официально выдавалось приказом Паулюса последние две недели по 50 грамм сухарной крошки. А неофициально – многие и этого не получали. Опять же, воды нет, холод собачий – обезвоженные, обмороженные, с дизентерией и туляремией. Короче говоря, умирающие лебеди. После первого перегона часть в вагонах дохла. Их сгружали на этом полустанке, паек выдавали оставшимся по счету, а выгруженных в степи прикапывали. Неглубоко, мерзлая степь – это что-то. А дальше наши пошли вперед, ветку эту похерили, шпалы и рельсы долой – и все. Остался скотомогильник на пустом месте. Ну-э-э, вот там я хорошо и поработал, – много всего было. А, забыл добавить – вшивые они были все поголовно, причем так, что на остатках одежды прям россыпи хитиновые были, – вздохнул Капелла.

– Эта дрянь вообще хорошо сохраняется. Ребята в Белоруссии недавно нашли пару сотен померзших наполеоновских гренадеров – так там то же самое, – добавил один из безлошадных.

– Странно, в Белоруссии же запрещено это вообще? – спросил его приятель.

– При строительстве нашли, потом уже археологией дорабатывали – так можно.

Немного помолчали. Приложились еще к клюквенной.

– В Белоруссии копать до Батьки было лихо. А сейчас – почти как в Германии, – грустно сказал самый молчаливый из компании.

– А что в Германии? – удивился Паштет.

– В Германии места боев официально приравнены к кладбищам. Копнул окопчик – тут же тебя полицаи за задницу. И штраф будет – мама, роди меня обратно! Я там чудом не влетел – хорошо, успел лопату утопить, да и то они мне долго голову морочили, но доказать ничего не смогли. А местечко по всем признакам было хабарное. Повезло – не ущучили, а то бы распахивай кошелек нараспашку.

– Это сколько?

– Полтонны евро…

– Странно, видывал я интервью с каким-то немцем, так он копает вовсю, вроде и родственников ищет, – и никто его не сажает и не штрафует. Запомнилось, что он толковал, что по зубам определяет – советский или немецкий. У наших, дескать, зубы стертые и хуже, – заметил Паштет.

– Ну-э-э, там все просто. На государственной земле копать запрещено. Совсем и вообще. А на частной – можно, если с согласия хозяина. Но потом проблемы будут с захоронением и так далее. Мой приятель нашел в лесу фрица, так его потом полицаи засношали. Хотя там и каска была, и сапоги, и подсумки. В общем, отношение такое, как у наших полицейских будет, если ты к ним труп свежий притащишь в мешке. Без восторга отношение, кислое.

– А что – у наших и впрямь зубы стертые? – спросил Паштет.

– Ну-э-э, это случай так называемого вранья. Где двадцатилетний, интересно, сумеет зубы так стереть к своему возрасту? В РККА все, в основном, молодые были. Не фольксштурм с 70-летними пердунами. Просто принято у наших зарубежных друзей, когда они о нас говорят, хоть какую-нибудь какашечку подпустить. И это – хорошо! – неожиданно закончил свою речь Капелла.

– Почему? – удивился не только Паштет.