Я кивнула, но удержала при себе вопрос: «Почему ты радуешься этому браку, если я тебе дорога?».

Нокс бросил взгляд на кабинет отца и пробормотал:

– Он сегодня не в лучшем настроении.

Не знаю, было ли это предупреждением или констатацией факта.

Я отмахнулась, дав ему понять, что меня это ни капли не волнует.

Он, кажется, хотел сказать что-то еще, но дверь кабинета резко открылась, и тяжелый взгляд отца скользнул от Нокса ко мне.

– Я как раз хотел с тобой поговорить, – нарушил молчание он и махнул внутрь кабинета. – А у тебя что, дел нет? – рявкнул он на Нокса.

Тот тяжело вздохнул и ушел в сторону лестницы.

Я осторожно прошла мимо отца и присела на диван из гладкой кожи в кабинете, утонувшем в дыме сигар. Меня тошнило от этого запаха, хотя давно нужно было к нему привыкнуть.

Отец захлопнул дверь и встал напротив меня, засунув руки в карманы брюк. Он уже надел смокинг, но бабочка все еще валялась на столе. Или же он сорвал ее в приступе гнева.

– Ты готова?

Я тяжело сглотнула, чтобы не заорать от ярости. Как можно быть готовой к тому, что меня продают как скот? Как можно быть готовой к тому, что мой будущий муж – чертов мудак, который будет подминать меня под свои туфли Prada снова и снова? Отец специально выбрал человека, который не даст проявить «своенравности», так презираемой мужчинами, не умеющими давать женщине право голоса.

«Да», – показала я.

Отец сузил глаза, словно хотел залезть ко мне в голову и прочитать все мысли. Но я годами закрывалась на замки. Закрывалась и выбрасывала ключи, чтобы сохранить свой разум. Свою человечность.

– Патрик – хороший выбор, а ты более чем хорошая партия.

«Более чем». Какая невероятная оценка.

Боже, даже не знаю, как бы не засмущаться от такого комплимента.

Семья Патрика передала моему отцу половину судоходных маршрутов Восточного побережья. Не по собственной воле, но все же. У отца было слишком много власти в Сенате, чтобы кто-то рискнул ему отказать. Годы сотрудничества и «дружбы» привели к браку. Ведь нужно же поддерживать иллюзию того, что наши семьи придерживаются одних и тех же ценностей. Что мы – союзники, а не хищники, пожирающие друг друга при появлении первой же слабости.

На деле же все было куда проще: отец заключал сделки. А я – всего лишь очередная гарантия в его бесконечном контракте.

Отец Патрика скончался два года назад, поэтому все прежние договоренности встали под угрозу. Этот брак должен закрепить «дружбу» с Патриком Дугласом – человеком, который едва ли знал разницу между любовью и налоговыми декларациями. Для него я – красивая фигура рядом, для отца – залог того, что никто не покусится на его империю.

Что самопровозглашенный король, которому никто в Чикаго не посмел бы бросить вызов, все еще в силах держать королевство.

– Сегодня твоя обязанность – улыбаться, – сказал отец, наклонившись и уперевшись ладонью в спинку дивана за моей спиной. – Не позорь меня. Ты должна показать, что воспитана, мягка и… молчалива.

Вот ублюдок. Уверена, ничего на свете не приносило отцу столько радости, сколько осознание того, что его дочь – нема.

Я почувствовала, как губы тянет в саркастическую усмешку, но прикусила их изнутри. Любое неосторожное слово могло стоить мне слишком дорого.

– Это будет выгодный и хороший союз, – он кивнул самому себе, выглядя до неприличия довольным.

«Может быть. Но ты же знаешь, что мама не хотела такого для меня», – я посмотрела ему в глаза, пытаясь найти хоть что-то… хоть что-то, говорившее о том, что ему важно мое счастье.

Я знала, что он любил маму. Любил настолько, что так и не смог пережить ее потерю.

Отец свел брови к переносице, закрыл глаза, а потом посмотрел на меня еще строже.

– Твоя мать мертва. Не думаю, что она чего-то хочет.

Я резко втянула воздух и вцепилась ногтями в ключицу. Как он мог так неуважительно говорить о ней? Мизинец задел бугристый шрам чуть ниже ключицы, и отец поморщился при виде недостатка, который не скрывало платье.

– Тебе нужно было выбрать платье с закрытыми плечами.

Я сложила руки на колени и поджала губы, чтобы не плюнуть ему в лицо. Его руки сгребли мои волосы, перекинув их на плечо.

– Следи за тем, чтобы шрам был прикрыт. Лишние вопросы ни к чему. – Отец отошел к столу и схватил бабочку. – Как ты знаешь, Патрик не владеет языком жестов, поэтому постарайся сегодня просто кивать. Даже прямой осанкой можно доказать всем, что ты – Торн.

Я кивнула, как он и просил меньше минуты назад, но в голове так и крутилось: «А что, если сегодня я перестану быть Торн?»

***

Мы с Оли вошли в приемный зал особняка (ага, у нас был приемный зал, как у чертовой королевской семьи), и она нежно сжала мою ладонь.

– Не переживай. Постарайся насладиться вечером. В конце концов, здесь есть твое любимое шампанское, – она подмигнула.

Слава богу, мне удалось убедить отца, что Оли необходимо быть со мной сегодня вечером. Иначе… иначе я бы задохнулась к чертовой матери от гнева или паники.

«Была бы моя воля, я бы выпила бутылку виски только для того, чтобы вырубиться до утра.»

Оли тихо рассмеялась и встала за мою спину, поправляя корсет платья.

– Мне кажется, мы слишком туго затянули…

Я покачала головой. Да, легкие горели от давления, но лучше привыкнуть, что до конца дней мне придется бороться за легкий, спокойный вдох.

Я развернулась к ней, быстро обняла, уткнувшись носом в ее темные волосы, уложенные в красивую прическу, а потом отстранилась. Оли была еще в самом расцвете сил, она всегда говорила, что жизнь после сорока только начинается, поэтому я совсем не ощущала нашей разницы в возрасте.

«Все в порядке, Оли. Спасибо, что сегодня ты рядом.»

Я бы могла раскрыть ей свой секрет и прошептать эти слова на ухо. Оли – мой единственный друг. Самый верный и близкий. Но… я не могла рисковать. Достаточно того, что мое сердце все еще стояло камнем в горле из-за того, что какой-то незнакомец узнал меня… Не просто узнал – он был в курсе помолвки.

Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.

Я выругалась в сотый раз с того момента, как покинула клуб.

– Я всегда буду рядом, дорогая, – шепнула Оли и прошла в дальнюю часть зала, где в основном был персонал.

Я стиснула зубы. Эта женщина хоть и работала на мою семью, но всегда была для меня чем-то большим. Она должна стоять рядом со мной.

Взгляд обвел помещение, скорбно и блекло украшенное летящими тканями и розами на столах. Можно было бы выбрать хотя бы мои любимые цветы ради приличия.

Белые розы, белые ткани, белый фарфор – все это не про праздник, а про гребаное удушье. Отец всегда выбирал именно белый: «символ чистоты, статуса, власти», как он любил повторять, будто мы участвуем в бесконечной фотосессии для Forbes.

На деле же зал выглядел палатой для душевнобольных.

Под куполообразным потолком висела хрустальная люстра – огромная, многослойная, сверкающая, будто собранная из осколков льда. Свет падал на людей, придавая их лицам холодный оттенок: чиновники, судьи, сенаторы, партнеры отца и их жены с застывшими улыбками.

Они стояли группами с бокалами шампанского и вели пустые разговоры, перекрикивая рояль, где пианист отыгрывал бессмысленную мелодию, которая с таким же успехом могла быть похоронным маршем.

Столы, покрытые белыми скатертями, были заставлены серебряными подносами с канапе и устрицами. На каждом лежали идеально сложенные салфетки и миниатюрные карточки с именами гостей, будто мы собирались подписывать дипломатический договор, а не отмечать мою помолвку.

Вдоль стен возвышались колонны, украшенные лентами и живыми розами, но даже цветы казались холодными. Ни одного оттенка, который любила я: ни мягкого персика, ни глубокого изумруда, ни даже капли горького шоколада. Все чужое, от пола до потолка.

Запах дорогого парфюма, смешанный с тяжелыми нотами табака, окутал меня со спины, а запястья коснулась грубая ладонь. Удивительно, как на руке за все годы, что отец хватал именно в этом месте, не образовались выемки.

– Вот ты где, милая, – отец развернул меня, и я одарила его отработанной нежной улыбкой. Его губы коснулись моей щеки, а на ухо прозвучало тихое предупреждение: – Только посмей все испортить.

Улыбка не дрогнула, а когда он отстранился, я сказала:

«Все прекрасно, папа. Чудесный вечер».

Рядом с отцом стоял Патрик, пожиравший меня глазами.

– Что она сказала? – поинтересовался он, поправляя воротник рубашки.

Его бледные, больше похожие на седые, волосы были зачесаны и уложены гелем. Мне захотелось закатить глаза. Кому нравились мужчины, которые выливают на себя больше средств для укладки, чем женщины?

– Бьянка сказала, что не может дождаться, когда на ее пальце появится помолвочное кольцо, – отец рассмеялся и поднял мою руку перед лицом Патрика.

Господь, дай мне сил. Аминь.

– О, – щеки Патрика побагровели. – Конечно. Давайте начнем.

Отец выпустил мою руку, и мой жених наклонился, чтобы поцеловать ее. В этот момент мне захотелось выдернуть ладонь и со всего размаху врезать ему по лицу. Но я застыла. Ничего. Только еще шире улыбнулась, как дрессированная собачонка с ошейником, на котором выгравированы данные хозяина.

– Ты будешь самой красивой невестой, – выдохнул он с той сальной восторженностью, которая вызвала тошноту.

«А ты будешь самым жалким мужем, если я не придушу тебя до свадьбы», – сказала я жестами, пока отец отвернулся. Патрик, наверное, подумал, что я призналась ему в любви или типа того.

Кольцо с огромным бриллиантом, которым можно было бы убить, скользнуло мне на палец.

– Пойдем, дорогая, – отец нетерпеливо подтолкнул меня вперед, выведя на середину зала.

Люди повернулись к нам. Их улыбки были натянуты, а аплодисменты такие же сухие, как потрескавшиеся ладони. Я чувствовала, как сотни взглядов прожигают кожу, оценивая платье, осанку, улыбку, послушание. О, и, конечно, гребаный булыжник на моем пальце.

Рояль смолк, сменившись официозной тишиной. Патрик взял меня под руку так, словно я уже принадлежала ему. От его пальцев тоже пахло сигарами. Просто великолепно.

– Дамы и господа, – голос отца разрезал пространство зала, – сегодня мы отмечаем союз двух семей. Союз, который укрепит Чикаго, как никогда прежде.

Я стояла рядом с Патриком и думала:

«А если бы я сейчас закричала? Просто сорвала с себя это платье, туфли, кольцо, и закричала? Сколько секунд мне дали бы прожить?»

Патрик наклонился ко мне, его губы почти коснулись моего уха.

– Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал. Не представляешь, как я хочу тебя трахнуть. Мне так интересно – издаешь ли ты звуки в постели?

Гнев затопил меня так сильно, что я затряслась всем телом. Кровь закипела, и я уже готова была вырвать руку и влепить ему пощечину, но тут дверь зала отворилась, словно врата куда-то в поднебесье, и вошел… он.

– Прошу меня простить, я немного опоздал.

Позади него рухнул охранник, чей лоб был пробит ножом с золотой рукояткой.

А я… потеряла сознание, потому что корсет действительно оказался слишком туго затянут.

Глава 3
Бьянка

– Отойди, придурок, – чей-то грубый, но совершенно безразличный голос пробился сквозь шум в ушах.

От меня оттолкнули какого-то широкоплечего мужчину, который выглядел достаточно угрожающе, чтобы я снова потеряла сознание.

А потом я увидела глаза.

Глаза, которые напоминали остывшую лаву, принявшую самый темный цвет. Затем губы с идеальным луком Купидона. А потом и все черты обладателя грубого голоса, чья красота была по-настоящему устрашающей. Ни одной плавной линии. Ни лоска. Ни блеска зачесанных гелем волос. Ни мягкости при усмешке, посланной мне.