Ярость – моё второе имя. Я – разрушительный.

И это всё, что осталось после пожара.

И я возненавидел Милану за этот взгляд.

На миг, чистой, белой ненавистью.

Она резанула меня правдой, а потом посмотрела, как на раненую собаку.

Нет, детка, так не играют.

За такую хрень нужно платить.

Я затащил её в спальню.

Пока нёс на руках, предательски вдыхал её запах.

Это был её персональный запах.

Она пахла… чёртовой, сука, булочкой с сахарной пудрой.

Глупо, инфантильно, до тошноты невинно.

Невозможно сладко.

Я сто лет не ел булочек.

Не позволял себе такой слабости, как сладкие булки.

А сейчас… сейчас я решусь на другую слабость.

Самую опасную.

Я использую её.

И докажу и ей, и себе, что жалости здесь не место.

Что с такими, как я, моральными уродами, нельзя вести себя, как с нормальными людьми.

Чревато. Больно. Унизительно.

Когда я бросил её на кровать и начал срывать с себя одежду, я не видел перед собой Милану.

Я видел своё отражение в её испуганных глазах – то самое чудовище, которым меня называли.

И я великолепно играл эту роль.

Играл отчаянно, яростно, с надрывом.

Каждый резкий жест, каждое грубое слово – это был мой щит.

Моё – «отойди от меня, я опасен».

Моё – «не смей жалеть меня!»

– Я тебя трахну, – бросил коротко и резко, чтобы поняла, что я не шучу.

Это будет не секс.

Это будет казнь.

Казнь за её наглость, за её проникновение в мою голову, за то, что она заставила меня на секунду усомниться в своём праве на самоуничтожение.

А потом она сказала «нет».

Не закричала.

Не заплакала.

И встала с кровати.

Потом посмотрела на меня так, будто видела не разъярённого зверя, а того пацана, который до сих пор горит в том пожаре, и произнесла тихо, но её шёпот прозвучал как выстрел:

– Ты не сделаешь этого.

И все мои приготовления, вся моя ярость, весь этот театр жестокости, рухнули в одно мгновение.

Потому что она не испугалась монстра. И от этого стало ещё страшнее.

* * *

– Глупая. Какая же ты глупая, – выдавил я, заставляя себя рассмеяться.

Звук вышел грубым, искусственным, как скрежет металла.

Я ждал, что она отпрянет.

Заплачет.

Побежит.

А она взяла и подошла ко мне.

И сделала ещё шаг.

Слишком близко от меня.

Ещё один.

Оказалась так близко, что я снова учуял этот дурацкий, сладкий запах.

Она подняла руки, и я увидел, как её пальцы тянутся к моей груди, к шрамам, которые я никогда никому не показывал добровольно.

Инстинктивно, я перехватил её запястья.

Сжал так, что, наверное, было больно.

Моё лицо было в сантиметрах от её.

– Какого хрена ты делаешь? – прошипел я, и в голосе зазвучала настоящая, животная растерянность.

– Обнять тебя хотела… – прошептала она.

И улыбнулась. Робко. Искренне.

Как будто я не только что орал на неё и пытался её запугать.

Как будто я был… достоин объятий.

Я оттолкнул её запястья, будто они были раскалёнными.

Уставился на неё, как на ненормальную.

Коснулся виска, чувствуя, как под ним пульсирует бешеный ритм.

– Зачем, Милана? Зачем ты пришла в клуб? Зачем согласилась пойти со мной и поехать? Зачем. Тебе. Это нужно? – я выбивал слова, как гвозди.

Мне нужно было понять.

Найти в её поведении логику, расчёт, хоть что-то, что уложилось бы в мой извращённый мир.

Ведь ясно как день, она не девка.

Милана вздохнула, и в её глазах не было ни страха, ни лукавства.

Только самая невыносимая ясность её глаз.

– А зачем мы вообще что-то делаем в этой жизни? Нужна какая-то конкретная причина? Но её нет, Данил… Точнее, не так…

Она закусила губу, подумала и продолжила:

– Просто в тебе так много энергии и жажды жизни, что нельзя отдавать тебя костлявой. Понимаешь?

Я рассмеялся.

Коротко и резко.

Она точно спятившая.

Да и я далеко не ушёл.

Мы были двумя психами в моей квартире, и наш диалог не имел никакого смысла.

– Нет, я не понимаю.

Я посмотрел на неё, и снова увидел это.

Этот взгляд.

Он прожигал меня насквозь.

Сжал кулаки, чувствуя, как по ним бежит знакомая дрожь бессильной ярости.

– Да какого хера ты снова смотришь на меня с этой грёбаной жалостью! Не смей меня жалеть, поняла! Я тебе не щенок, которого ты подобрала на помойке!

Внутри меня всё клокотало.

Адреналин от драки не нашёл выхода, смешался с гневом, обидой и этим дурацким, щемящим чувством, что она видит меня насквозь.

Я начал метаться по комнате, как зверь в клетке.

Мне нужно было что-то сломать.

Стены.

Себя.

Но не её.

Эта мысль пронзила меня с неожиданной силой.

Её трогать в гневе… о, нет.

Она была хрупкой, как тот фарфор, что так обожала мачеха.

И она так же нелепо смотрелась в моём аду.

– Жалость? – переспросила Милана, и её голос был спокоен, как поверхность безмятежного озера. – Данила, я тебя совсем не жалею. Уж кто-кто, но ты в жалости точно не нуждаешься, ты большой мальчик, а вот…

– Что «вот»? – я взглянул на неё яростно, чувствуя, как натягивается каждая струна во мне.

– Тот ребёнок в тебе… мне его жаль. Он до отчаяния нуждается в том, чтобы его обняли, утешили и… пожалели. Мне очень жаль его… Потому что я хорошо понимаю, как ему больно.

Тихо.

Как же тихо она это сказала.

И эти слова сделали то, чего не смогли сделать кулаки того лысого ублюдка.

Они сбили меня с ног.

– Твою мать… Милана, ты решила пропесочить мне мозги? Ты вроде на факультете искусства учишься, а не на психологии! – зарычал я в последней попытке защититься насмешкой.

– Кто его обидел? Отец? Мать? Всё идёт из детства. Меня вот тоже отгородили от любви и нежности. Мама, отец и старшая сестра решили сделать вид, что я… ну, просто предмет мебели. Приложение, которое идёт по умолчанию. Которое хочется удалить, а не выходит. Но со мной всё понятно… А вот тебя… тебя не просто обидели. Тебя… сломали…

Я не выдержал.

Резко отвернулся, уткнулся лбом в холодную стену, зажмурился.

Она говорила о боли, которую я годами запирал в самом дальнем, самом тёмном чулане своей души.

Она, как та самая ядовитая змея, проскользнула туда, куда не должен был проникать никто.

– Милана… уйди. Вызови такси и уходи. Я оплачу… – мой голос прозвучал хрипло, устало.

Я просил.

Впервые я не приказывал, а просил.

– Нет. Не уйду. Сначала твои раны обработаю.

Она снова сказала «нет».

Как она смеет?

Я обернулся, и из моей груди вырвался рык, полный бессилия:

– Иди отсюда нахер! Прямо сейчас!

Она лишь посмотрела на моё лицо, на синяки и рассечение.

– Если не обработать твоё лицо, то может случиться заражение крови. Потом будет сепсис, и ты умрёшь… – сказала она с убийственной, какой-то тупой детской логикой.

Я издал короткий, нервный смешок, граничащий с истерикой.

– Ты же сказала, я на байке разобьюсь.

Она пожала плечами

– Смерть может изменить свой сценарий. Где у тебя аптечка? В ванной или на кухне?

И она, блять, просто развернулась и направилась в ванную.

Уверенно так.

Как будто она здесь живет.

Как будто имеет на это право.

Я стоял посреди спальни, раздетый по пояс, в засохшей крови на морде и синяках, и чувствовал себя полным идиотом.

Эта хрупкая девчонка только что пережила мою попытку запугивания, выслушала мои вопли, и теперь спокойно собиралась обработать мне раны.

Она была либо святая, либо законченная кретинка.

А я, похоже, был готов позволить ей это сделать.

Потому что впервые за много лет кто-то не убегал от меня.

А оставался.

Даже когда я безумно орал «уходи».

Глава 8

Понимать чужую боль – это не слабость. Это оружие. Иногда – единственное, что может пробить броню…

* * *

– МИЛАНА —

– Где у тебя аптечка? В ванной или на кухне?

Слова вылетели из меня сами, подкреплённые внезапной, ослепительной ясностью.

Пока он кричал, метался, пытался выставить себя монстром, я увидела его настоящего сквозь этот театр.

Увидела не злого парня, а того самого мальчика, которого когда-то сломали.

Меня ведь тоже сломали.

Не криком, а ледяным молчанием.

Не кулаками, а взглядами, полными страха и отвращения.

Меня запирали, пытаясь «вылечить» от моего дара, и я знала, как это – чувствовать себя ошибкой, нежеланным приложением к чужой жизни.

Но его боль… она была громче.

Гораздо громче.

Она кричала из каждого жеста, из каждой сжатой мышцы на его теле, из каждой вспышки ярости в глазах.

Его не просто обидели.

Его сожгли дотла и оставили догорать в одиночестве.

И теперь он сам подбрасывал в этот огонь всё, что мог найти – драки, скорость, риск, цинизм…

Лишь бы не чувствовать леденящего холода пустоты, что осталась после.

И я поняла.

Он боялся, что кто-то увидит под маской ту самую выжженную пустошь и решит, что её стоит жалеть.

Жалость его унижала.

Она ставила его в позицию жертвы.

А он выбрал быть тираном.

Это была его защита.

Но я не испытывала к нему жалости.

Я испытывала… узнавание.

И дикое, отчаянное желание протянуть руку через ту пропасть одиночества, что разделяла нас.

Хотелось сказать: «Я вижу тебя, Дан. И я не убегу».

Поэтому, когда он рявкнул «уходи», я сказала «нет».

И пошла искать аптечку.

Это был простой, понятный, земной шаг.

Просто забота.

То, чего, я была уверена, ему не давал никто.

Ванная комната была выдержана в том же ледяном стиле.

Чёрная плитка, хромированные смесители, огромное зеркало.

Но на идеальной поверхности умывальника валялось лезвие для бритья с засохшей пеной и пустой флакон дорогого лосьона после бритья.

На полу – скомканное полотенце.

Бардак был не грязным, а… усталым.

Как будто у того, кто здесь жил, не было сил поддерживать и этот фасад безупречности.

Я открыла шкафчик над раковиной.

Там были мужские принадлежности для умывания, бритья, паста, щётка…

Так, не то.

Потом я открыла комод из чёрного камня.

И там, среди свежих полотенец, нашла белую пластиковую коробку с красным крестом.

Я вернулась в спальню.

Данил стоял на том же месте, голый по пояс, со сжатыми кулаками, и смотрел на меня с таким выражением, словно я только что вывернула вселенную наизнанку.

В его глазах читался полный когнитивный диссонанс.

Его сценарий рухнул.

Я не убежала в слезах.

Я не поддалась на угрозы.

Я принесла аптечку.

И с невозмутимость, которой сама себе позавидовала, села на край огромной кровати, поставила коробку рядом и посмотрела на него.

Внутри всё ещё колотилось сердце, но это был уже не страх.

Это была решимость.

– Иди сюда, полечу тебя, – сказала мягко и поманила его пальцем. – Не бойся, я не кусаюсь…

Я сказала это почти шутливо, пытаясь снять напряжение.

Его лицо дрогнуло.

Он не двинулся с места, но его взгляд, тяжёлый и недоверчивый, скользнул с моего лица на аптечку и обратно.

Он был похож на дикого волка, которого подманивают едой, а он боится капкана.

Но я знала, что капкан для него – это одиночество.

А то, что я предлагала, было… чем-то другим.

Риском другого рода.

И мне нужно было, чтобы он его принял.

Хотя бы сейчас.

Хотя бы для того, чтобы обработать ссадины.

Чтобы доказать ему и себе, что он не безнадёжен.

Что его можно касаться не с целью причинить боль, а чтобы исцелить.