Он вдруг поднялся и в два шага оказался рядом, опустился на диван.

Его рука легла мне на плечи, властно и тепло.

Он притянул меня к себе, заглядывая в лицо.

Его глаза были так близко, что я видела искорки в их серой глубине.

– Валяй… – выдохнул он, и его дыхание смешалось с моим. – Но после разговора ты позволишь мне сделать… кое-что…

В его взгляде читалось ожидание развлечения.

Горечь подкатила к горлу.

После моего «разговора» он, скорее всего, выкинет меня отсюда, назвав психопаткой.

Но выбора нет.

– Идёт, – согласилась я, глотая эту горечь.

Он удивленно приподнял бровь, но кивнул.

– Тогда… я слушаю. Что у тебя случилось? – спросил он с наигранным, скучающим участием.

Ему было плевать.

Он ждал спектакля, который последует после.

Я собрала весь воздух в лёгких, всю свою храбрость, всю надежду на чудо.

Сердце колотилось так, будто хотело вырваться и убежать.

– То, что я сейчас скажу, покажется тебе… ненормальным. Возможно, ты посчитаешь меня сумасшедшей…

Он усмехнулся, уголок его рта дёрнулся.

– Ты меня заинтриговала.

Я закрыла глаза на секунду.

Открыла.

И выпалила на одном дыхании, пока трусость не взяла верх:

– Ты… Данил, если ты продолжишь ездить на мотоцикле… и если продолжишь вести такой же безумный образ жизни, как ведёшь, сейчас, то… ты скоро умрешь. Я это вижу. Я вижу смерти людей. И твоя, она самая страшная.

– Она рядом… – добавила я совсем тихо.

Тишина после моих слов была оглушительной.

Даже шум дождя, будто стих.

Данил не двинулся.

Не отпрянул.

Его рука всё так же лежала на моём плече, но стала каменной, невозможно тяжёлой.

Его лицо застыло в непроницаемой маске.

Только глаза… в них что-то появилось.

О, нет, не страх.

Что-то тёмное и опасное. Как буря перед ударом.

Тишина длилась всего пару секунд, а потом он засмеялся.

Нет, раздался не насмешливый, циничный смех. Это был хриплый, резкий, раздирающий тишину хохот, который вырывался из его горла, словно против его воли.

Он смеялся так, будто я только что произнесла самую кощунственную, самую абсурдную шутку на свете.

Но в этом смехе не было веселья. Была горечь, злость. Была та самая чёрная, отчаянная ярость, которую я видела в его ауре.

Этот смех заставил всё внутри меня сжаться, застыла кровь в жилах.

Этот смех был страшнее любого отчаянного крика.

– Данила… – попыталась я вставить слово, мой голос был тихим, потерянным в этом леденящем душу хохоте.

И тут он резко оборвался.

Как будто кто-то выключил звук.

Его лицо стало каменным.

А потом его рука, что лежала на моём плече, переместилась к моей шее.

Его ладонь обхватила её, пальцы впились в кожу у основания черепа.

Не больно. Он не душил. Но сжимал ощутимо, властно, лишая возможности отодвинуться.

И наклонился так близко, что я увидела, как в его глазах полыхает настоящий ад.

– Милана, какого, блять, хера?! – прошипел он, и каждое слово было как плевок. – Тебя отец подослал?!

Удар был настолько неожиданным, что я онемела.

– Что? Нет! Меня никто не подсылал! Я…

– Ты что, хочешь сказать, что ты, сука, ясновидящая? – он говорил с ледяным сарказмом. – Ангелочек с небес, чтобы спасти грешника Данилу Белова?

– Я не знала, кто ты такой! – вырвалось у меня, и голос, наконец дрогнул от обиды и страха. – Я увидела тебя сегодня утром! Возле универа, когда ты показывал эти безумные трюки на своём мотоцикле!

Он замер, его пальцы на моей шее чуть ослабли.

– И я увидела… – я зажмурилась, снова переживая тот ужас. – Я увидела, как ты разобьёшься. Не просто упадёшь с байка. Я почувствовала, как ломаются твои рёбра. Как твои лёгкие наполняются кровью. Как ты задыхаешься. Я слышала звук удара. Я… я всё это почувствовала, Данил. Это не просто картинки. Это… это очень страшно. И больно.

Я открыла глаза.

Он смотрел на меня, и в его взгляде уже не было той яростной насмешки.

Было что-то другое.

Непонимание.

Глубокое, изматывающее непонимание.

Его большой палец медленно, почти неосознанно, провёл по коже на моей шее, и это движение было странно нежным на фоне всего, что происходило.

Потом он резко убрал руку, словно обжёгшись.

Вскочил с дивана, отвернулся ко мне спиной.

Его плечи были напряжены до предела.

– Это всё? Весь твой разговор? – его голос прозвучал глухо, без эмоций.

Я съёжилась под пледом, чувствуя себя полной идиоткой.

– Д-да…

– Отлично, – бросил он через плечо и обернулся.

Его лицо снова стало непроницаемым, но глаза горели каким-то новым, решительным огнём.

– А теперь пошли… Хотя, ты же босиком.

Прежде чем я успела что-то понять и сказать, он наклонился, подхватил меня вместе с пледами на руки.

Я негромко вскрикнула от неожиданности.

– Ч-что… что ты задумал? – пролепетала я, цепляясь за его плечи.

Он не ответил.

Он просто понёс меня обратно в квартиру.

Его шаги были быстрыми и решительными.

Он не смотрел на меня.

Смотрел вперёд, будто принял какое-то важное решение.

И я, испуганная и совершенно сбитая с толку, могла только довериться ему.

* * *

Он ворвался в квартиру, как ураган, несущий на себе следы бури.

Плечом распахнул дверь, даже не замедляя шага.

Я вцепилась в его шею, пытаясь удержать связь с реальностью.

И смотрела на его лицо.

Его губы были сжаты в тонкую белую полоску.

Желваки на скулах ходили ходуном, выдавая чудовищное внутреннее напряжение.

А глаза… глаза потемнели до цвета грозовой тучи, и в них бушевала та самая чёрная, яростная буря, что я видела в его ауре.

И вот он внёс меня в спальню.

Такую же минималистичную и холодную, как вся квартира.

И прежде чем я успела что-то сказать, он сбросил меня с рук.

Бросил на огромную кровать, будто я мешок.

Я отскочила на упругом матрасе, запутавшись в шерстяных пледах.

А он уже срывал с себя одежду.

Его движения были резкими, рваными, лишёнными всякой элегантности.

Он не раздевался.

Он сдирал с себя что-то, что мешало и давило.

Он был похож на загнанного волка, который вот-вот пойдёт в атаку от отчаяния, а не от голода.

– Дан-нил… – вырвалось у меня, я заикалась от адреналина, выбираясь из пледов. – Ч-что ты задумал?

– Был уговор. Разговор, а потом я кое-что сделаю, – ответил он, и его голос прозвучал психованно.

Он стянул с себя футболку через голову одним резким движением.

И я… замерла.

Его тело, оно было не просто красивым.

Оно было шедевром дикой природы.

Не тело культуриста, выточенное часами в спортивном зале.

Это была естественная, живая сила.

Широкие плечи, узкие бёдра, каждый мускул рельефно проступал под кожей.

Это тело было создано в уличных драках, выковано на скорости мотоцикла, закалено в огне…

На его руках были татуировки, покрывающие его руки от ключиц до запястий, а под ними шрамы.

Неровные, стянутые, местами розоватые.

Ожоги.

Они были и на груди, мелькая между тату, и, я была уверена, на спине.

Это были отметины трагедии.

И они делали его не уродливым, а… трагически реальным.

Он взялся за ремень.

– И что ты сделаешь? – прошептала я.

– Я тебя трахну, – выпалил он, глядя на меня сверху вниз, и в его глазах не было желания.

Был вызов.

Была попытка осквернить, унизить.

Была та самая злость, что кипела внутри.

И тут я очнулась.

Не от страха, от ясности.

Резко, как от щелчка по лбу.

Я отбросила пледы, скатилась с кровати и оказалась на противоположной стороне, создавая барьер из кровати между нами.

– Что?.. Нет! – Сказала я. Твёрдо. Громко. – Нет.

Он замер, его рука застыла на пряжке ремня.

Его взгляд стал еще опаснее.

– Почему? Думаешь, я привёз тебя к себе болтать о всякой чуши? Или ты думала, я из тех дебилов, что будут ухаживать за девушкой, заваливая её романтическим дерьмом?

Он сделал шаг вдоль кровати.

Я отступила, сохраняя дистанцию.

– Детка, ты сама согласилась поехать со мной. Согласилась сделать мне… кое-что после твоего «разговора». Думаешь, я позволю тебе просто так уйти? О, не-е-ет. Я возьму тебя, Милана, хочешь ты того, или нет. Мне плевать!

И он снова рассмеялся.

Но это был фальшивый, натянутый звук.

Он пытался играть роль монстра.

Роль того, кто берёт силой, потому что не верит, что можно получить по-другому.

И я поняла.

Это была защитная реакция.

Ядро его ярости.

Я раскрыла его слабое место, ткнула пальцем в самую страшную тайну… Которую я не знала, но нащупала и задела её…

И его единственным ответом было запугать меня в ответ.

Оттолкнуть.

Заставить отступить и убежать, доказав, что он чудовище, которое не стоит жалости или спасения.

Я перестала отступать.

Выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза, туда, где под маской злобы бушевала раненое, испуганное животное.

– Ты не сделаешь этого, – сказала я тихо, но он всё прекрасно услышал.

Глава 7

Когда весь мир считает тебя чудовищем, ты начинаешь играть эту роль лучше любого актёра. Просто чтобы они не узнали, как тебе на самом деле больно…

* * *

– ДАНИЛ —

«Данил, если ты продолжишь ездить на мотоцикле… и если продолжишь вести такой же безумный образ жизни, как ведёшь, сейчас, то… ты скоро умрешь. Я это вижу. Я вижу смерти людей. И твоя, она самая страшная… Она рядом…»

Её слова вонзились в меня, как отравленные иглы.

Нет, не испугали. Они выбили почву из-под ног. Ту самую хлипкую, пропитанную вином и пылью почву, на которой я стоял все эти годы.

«Ты скоро умрёшь».

Как будто она подслушала тихий, навязчивый шёпот в моей голове, который я сам заглушал рёвом мотора и звоном разбитых бутылок.

Как будто она видела ту самую трещину, что шла через всю мою жизнь, прямо с того пожара.

Мачеха кричала тогда, с искажённым от ненависти и горя лицом:

– Лучше бы ты умёр вместо неё! Миру не нужны такие, как ты! Ты монстр! Бездушный урод! Ошибка! Ты не должен был родиться!

И я стал им.

Стал тем самым монстром.

Я не ценил жизнь, ни свою, ни чужую.

Не создавал ничего прекрасного.

Только рушил.

И вот она, эта девчонка с невозможными глазами, одним своим взглядом и одной фразой поставила меня на колени.

Не физически. Гораздо хуже. Изнутри.

Она как отрава пробралась мне под кожу.

Её слова о мотоцикле, об образе жизни… они звучали, как приговор.

И он разозлил меня до чёртиков, порвал какие-то последние, сгнившие струны в моей душе.

Да кто она вообще такая?!

Мы встретились сегодня, блять, сегодня! И она уже смеет указывать мне, как жить?

Какая-то грёбанная гадалка с университетского курса по искусству?!

Что она знает о боли? О потере? О том, как каждый день просыпаться с мыслью, что ты – ошибка?

Даже если в её бредовой истории есть капля правды… Какое ей дело?

Это, блядь, моя жизнь!

Сломанная, больная, уродливая.

Это мой выбор – сгореть в огне или разбиться об асфальт!

Я, возможно, заслуживаю именно такого конца.

Я самый настоящий монстр.

Монстры не заслуживают спасения.

Они заслуживают того, чтобы их боялись.

Но её слова… и этот взгляд. В её глазах я увидел не страх перед чудовищем.

Я увидел… жалость.

Жалость!

Это было хуже любого оскорбления.

Хуже любого удара.

Это унижало. Это ставило меня ниже, слабее.

Жалость для слабаков, для несчастных, для тех, кого нужно спасать.

Я не несчастный.