И его образ жизни, его жажда доказывать что-то кулаками и скоростью, вели его прямиком в объятия того конца, что я видела.

Единственный способ изменить будущее – изменить его самого.

Но как достучаться до того, кто, кажется, сам жаждет своего разрушения?

Потом, на улице, когда его пальцы коснулись моих, чтобы передать шлем, видение ударило с новой силой.

Короткое, как вспышка, но ослепляющее.

Не картинка, а чистое ощущение, ледяная игла боли, пронзившая меня с макушки до пяток, на миг парализовавшая дыхание.

Я едва не закричала.

Это было напоминание.

Он заметил.

Конечно, заметил.

Его насмешливый взгляд и вопрос, что я припадочная, разозлили меня.

Знал бы он… поверил бы… Не смеялся бы тогда.

Пока мы ехали, я всё решила.

Как только мы окажемся в том самом «тихом месте», я всё ему расскажу.

Сяду, посмотрю в эти серые глаза и выложу всю правду.

О своих видениях.

О его смерти.

Да, сначала он пошлёт меня.

Возможно, рассмеется и назовёт психопаткой.

Но я должна попытаться.

Я должна найти слова, которые пробьют его броню.

А пока… пока я сидела позади него, вцепившись в его куртку, и мир превратился в мелькание огней и рёв мотора.

Я прижималась к его спине, чувствуя под курткой игру мышц, каждое его движение.

Он был таким живым.

Таким настоящим.

Горячим, сильным, полным дикой, неукротимой жажды жизни.

Ветер, скорость и свобода.

И в эти секунды, зажатые между страхом и восторгом, настоящее сплеталось с будущим.

Я чувствовала мощь мотоцикла под нами и одновременно – его хрупкость перед ударом.

Я чувствовала тепло его тела и одновременно – леденящий холод той аварии.

Я мчалась с ним навстречу ночи и одновременно навстречу его гибели.

Слёзы текли по моим щекам, немые свидетели этой странной, невозможной связи.

Я боялась за него.

Боялась того, что мне придётся сказать.

Но сильнее всего боялась того, что где-то в глубине души, мне уже было не всё равно.

* * *

Я ожидала чего угодно, гаража, заброшенного склада, хостела сомнительной репутации, какой-нибудь смотровой площадки.

Но точно не этого.

Данил свернул в элитный квартал, где за каждым окном горел не просто свет… Здесь были деньги, много денег.

Он сбавил скорость, подъехал у шлагбаума возле монолитного здания, и тот послушно поднялся.

Он въехал на подземную парковку и припарковал свой мотоцикл рядом с крутыми тачками.

Звук мотора заглох, оставив после себя гулкую, стерильную тишину.

Я слезла, чувствуя себя нелепо в своём вызывающем наряде на фоне этой холодной роскоши.

Он снял с меня шлем, его пальцы снова на миг коснулись моей шеи.

К счастью, видений не возникло.

Его взгляд был непроницаем.

– Где мы? – спросила, оглядываясь.

Он усмехнулся, уголок его губ приподнялся в наглой, самоуверенной ухмылке, которая, кажется, была его второй кожей.

– Скоро узнаешь. Идём.

Я нахмурилась, но пошла за ним.

Он же не сделает мне ничего плохого, верно?

У него была возможность в клубе, он мог увезти меня в тёмный квартал, куда угодно, где нет людей и камер.

Но он привёз меня сюда.

В своё логово?

Значит, у него другие планы.

Или… или он просто хотел произвести впечатление?

Золотой мальчик, демонстрирующий свои владения?

У меня есть цель, напомнила я себе, сжимая руки в кулаки.

Надо рассказать ему всё.

Мы вошли в лифт с зеркальными стенами.

Я увидела наше отражение. Данил Белов, высокий, мрачный, в потёртой куртке, с наливающимся синяком на скуле и рассечённой бровью.

И я, казавшаяся жалкой пародией на ту девушку, которая должна была бы здесь жить.

Он нажал кнопку последнего этажа. Пентхаус.

Понятно.

– Это либо твое жильё, либо твоего друга… – проговорила я, пытаясь поймать его взгляд.

Он дёрнул плечом, будто отмахиваясь от назойливой мухи.

– Почему ты на меня ТАК смотришь?

Я удивилась его вопросу.

– «Так» – это как?

Он шумно вздохнул, и в его глазах вспыхнуло настоящее раздражение.

– Твои глаза, Милана… Чёрт… Ты, как будто ты хочешь залезть ко мне в голову и прочитать всё, что я там прячу. Или… – он сделал паузу, его взгляд стал колючим, – …или ты уже всё знаешь? Мои самые грязные секреты, а?

Я растерялась и рассмеялась, коротко и нервно.

– Ничего из перечисленного я не делаю. Я просто хотела понять… ответишь ты правду, или соврёшь.

– Насчёт чего? – бросил он, глядя в пол.

– Насчёт квартиры, куда мы поднимаемся.

– А с чего ты решила, что мы поднимаемся в квартиру? Может, я тебя на крышу привёз?

Я сложила руки на груди, прислонилась к холодной стене лифта, ощущая, как ускоряется мой пульс.

– Ну да. А пустили тебя на закрытую парковку под шлагбаум просто так… И мотоцикл ты припарковал на первое попавшееся место, угу.

– Какая ты… наблюдательная, – процедил он, и в его голосе прозвучала не похвала, а опасение.

– Тут и дураком не надо быть, чтобы понять, что к чему. Так что?

– Ну, вот сейчас и узнаешь. Мы на месте, – хмыкнул он, и его взгляд снова задержался на мне, странный, оценивающий, полный какого-то неразрешённого вопроса.

Дзинь.

Лифт плавно остановился. Двери разъехались, открывая приватный холл.

На всём этаже была одна-единственная дверь.

Он достал ключи из кармана куртки и открыл её. И передо мной открылся мир, который кричал о деньгах, но был наполнен… пустотой.

Огромная прихожая, плавно перетекающая в огромную гостиную с панорамными окнами на ночной город.

Дорогой минималистичный дизайн, все оттенки серого и чёрного. Немного белого.

Чисто, стерильно, бездушно.

Как декорация из глянцевого журнала.

Понятно.

Избалованный парень из «золотой молодёжи».

Тот, кому все свалилось в руки: деньги, статус, эта башня из стекла и бетона.

Такие детки пресытились жизнью, не успев её даже начать.

Им не нужно ничего добиваться.

Они щёлкают пальцами и всё получают.

Но в их глазах нет огня. В их домах нет души.

И я вдруг с ужасом подумала, что самая страшная смерть, она не та, что приходит от удара об асфальт.

А та, что подкрадывается медленно, когда ты смотришь на весь этот блеск и не чувствуешь ровным счётом ничего.

Может, его аура была такой чёрной не только из-за будущей аварии?

А из-за этого?

Из-за ледяной, красивой пустоты, в которой он задыхался?

Потому он ищет острых ощущений?

Глава 6

Голая правда ходит по свету нагой, и люди бросают в неё камень смеха, чтобы не оскверниться её чистотой.

* * *

– МИЛАНА —

Здесь всё кричало о деньгах и безупречном вкусе, но молчало о жизни.

Я подошла к панорамному окну.

Вид заставил сердце сжаться, но не от восторга, а от странной, щемящей тоски.

Весь город лежал в огнях внизу, такой далёкий и живой.

А здесь, наверху, была эта ледяная, красивая пустота.

– Иди за мной, детка, – его голос, низкий и нарочито сладкий, прозвучал за моей спиной.

Я скривила губы, не оборачиваясь.

– Не называй меня так. Я тебе не детка.

Он рассмеялся, и смех его был таким же холодным и звонким, как это стекло.

– Тогда… малышка.

– Ещё хуже, – проворчала я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки от его приближения.

– Крошка?

– Нет.

– Кис-киска?

Я резко выдохнула:

– Боже, какая пошлость!

В отражении окна я видела, как он подходит ближе, бесшумно, как хищник.

Я развернулась к нему лицом, но он не остановился.

Я сделала шаг назад, он приблизился.

Ещё два шага – и моя спина уперлась в холодную, непробиваемую поверхность стекла.

Он запер меня.

Не телом, а своим присутствием, которое заполнило всё пространство между нами.

Он поставил руки по бокам от моей головы, склонился так близко, что его губы почти касались моих.

От него пахло ночью, скоростью и чем-то запретно-мужским.

Его горячее дыхание обожгло мою кожу.

– Тебе идет «детка», Милана, – прошептал он вкрадчиво, и в его голосе была опасная нежность, от которой ноги подкашиваются. – И ты не заставишь меня не называть тебя так. И хватит этого взгляда… Не смотри на меня так, будто я чудовище.

– Я не смотрю… так… – вырвалось у меня, голос прозвучал тонко и жалко, почти как блеяние овцы.

– О, нет, смотришь, – ответил он, и в его глазах вспыхнула злая искорка. – И меня это бесит.

Я не могла дышать.

Он был слишком близко.

И где-то в глубине, под страхом, шевелилось что-то тёплое и предательское – желание.

Желание, чтобы он поцеловал меня.

Чтобы стёр эту дистанцию.

Чтобы доказал, что он не чудовище, каким себя выставляет.

Я собрала остатки воли.

– Ты куда-то звал меня… – попыталась сменить тему, отвести разговор от этого невыносимого напряжения.

Он замер на секунду, изучая моё лицо.

Потом резко убрал руки от стекла и отступил, будто оттолкнувшись от невидимой стены.

Я шумно выдохнула, воздух, наконец, хлынул в лёгкие.

Сердце колотилось, словно пыталось вырваться из груди.

– Да, иди за мной, – бросил он через плечо.

Но когда я не двинулась с места, он обернулся и поманил меня пальцем.

– Куда? – напряглась я, не двигаясь с места.

На его лице снова появилась загадочная, хитрая ухмылка.

– Я же сказал, что привёз тебя на крышу.

Я удивленно вскинула брови.

– У тебя свой выход на крышу? В самом деле?

И я пошла за ним.

Мы прошли на второй этаж.

Я оказалась в длинном коридоре с балконом и видом на гостиную, тут было две двери.

Одна была открыта и вела в спальню.

Другую дверь Данил открыл.

Самый настоящий выход на крышу.

Широкое пространство под низким, ночным небом, было пронизано ледяными иглами осеннего дождя.

Я вышла босиком, и холодный бетон тут же впился в ступни ледяными клыками.

Колючий ветер рванул в мою тонкую одежду, заставив содрогнуться всем телом.

Я обняла себя, пытаясь сохранить остатки тепла.

– Ой, я, наверное, вернусь за сапогами и курткой…

Но Данил не стал меня слушать.

Внезапно он подхватил меня на руки.

Сильные, уверенные руки подняли меня как пушинку.

Я замерла, не в силах протестовать, ослеплённая неожиданностью и этой грубой заботой.

Он отнёс меня под широкий стеклянный навес, где стояли мягкие диваны и кресла, как оазис посреди бетонной пустыни.

Усадил меня на диван, бросил «сиди», подошёл к массивному металлическому сундуку и вытащил оттуда охапку толстых, шерстяных пледов.

– Оберни ноги и сама завернись в плед, – скомандовал он, и в его голосе не было прежней слащавости.

Я послушно сделала, как он сказал.

Шерсть пледа была грубой, но невероятно тёплой.

Я укуталась, создавая вокруг себя маленькую крепость.

Он включил гирлянду и сел в кресло напротив, он был в куртке и носках.

Его босые ноги, будто не дрожали от холода.

– Чего-нибудь выпить хочешь? – спросил он, глядя куда-то в сторону завесы дождя.

– Нет… я хочу поговорить…

Он рассмеялся, коротко и беззвучно, закинув голову на подголовник.

– А я не хочу говорить, детка. Я хочу… кое-чего другого.

Я сжала пальцы под пледом.

– Кое-что другое может подождать, а мой разговор – нет.

Мой голос не дрогнул.

Зазвучал с такой уверенностью, что я сама себе удивилась.

Данил медленно повернул голову.

Его взгляд стал тяжёлым, пронизывающим, будто рентгеновским лучом.

Я не отвела глаз.

Выдержала.

Не моргнула.