Как-то мальчишка из парикмахерской со смехом сообщил Ли Чино, что проторил новый путь. Вслед за ним Чино рано утром пришел в переулок за Дворцом. У дощатой стены Дворца они отогнули вверх какой-то стальной лист, и в нос им ударил запах испражнений. Чино пожалел о содеянном. Ради вот этого вот он пожертвовал набором ттакчи ^[2]. Мальчишка из парикмахерской запросил в качестве платы набор фишек, и Чино отдал ему свои драгоценные фишки вместе с коробкой. Это была жестяная коробка из-под печенья, купленного на толкучке. Как ни хотелось Чино посмотреть фильм, не мог же он лезть в кинотеатр через туалет. Но товарищ сказал, что уже оборудовал проход и успел дважды бесплатно посмотреть кино. В тот вечер мальчишки, оторвав от картонных коробок по две крышки на каждого, отправились во Дворец. Свет проникал сквозь сортирную дырку, так что они могли видеть дно выгребной ямы. Яма была глубокой и широкой. Они прошли по заранее уложенным камням и, стараясь не вляпаться в лежавшую под сортирной дыркой кучу дерьма, вылезли через эту дырку наверх. Прежде чем наполовину высунуться, они подстелили на подставки для ног крышки от коробок. С трудом выбравшись, они оказались внутри туалета и оттуда благополучно проскользнули в кинотеатр. Они проделывали этот путь несколько раз, порой пачкая руки и одежду в моче или обувь в дерьме. А все потому, что некоторые неряшливые взрослые, делая свои дела, плохо прицеливались и заливали подставки для ног испражнениями. Когда мальчишки в темноте пробирались в кинотеатр и занимали свободные места, люди вокруг, вдруг почувствовав вонь, начинали морщить носы и спрашивать друг у друга, откуда эта вонь взялась. Ли Чино больше не мог терпеть этот стыд. Его товарищ жил в семье своего старшего брата-парикмахера. Рано потеряв родителей, он сидел на шее у брата, и отношения с невесткой у него не ладились. Его звали Маленьким Стригалем, а брат, соответственно, был Большим Стригалем. Стригаль сбегал из дома и попадал во всевозможные истории, жил в шалаше с бродягами, собиравшими старье, а один змеелов постарше научил его ловить змей. Сказал, змеи лечат, и, если пить выварку из полозов, так разгорячишься, что станешь потеть даже зимой. Он умел разговаривать со змеями. Намереваясь схватить змею, злобно зыркающую на него из зарослей травы, он говорит ей: «Куда же ты ползешь? Ползи сюда, я дам тебе кое-что вкусненькое». И тут же без колебаний хватает змею за хвост. Змея корчится и извивается. «Ты хочешь меня укусить? Я не стал трогать твоих мамку и папку, схватил только тебя, потому что у меня есть одна мысль. Ну и что ты будешь делать? У меня слишком много мышей. Я разрешу тебе ловить их. А станешь ссориться со мной, тресну тебя об землю!» После этого он кидает змею в мешок, заговаривает следующую змею и ее тоже кидает в мешок. Это все были байки Стригаля, но Чино частенько сам просил их рассказывать. Позже Стригаль попал в исправительный центр, где стал трубачом. Набравшись ума-разума, вернулся в родную деревню. Он приставлял к губам мундштук от трубы, который всегда таскал с собой, складывал ладони трубочкой и дудел унылую мелодию отбоя. Если взрослые спрашивали Стригаля, кем он хотел бы стать, когда вырастет, тот отвечал, что военным или полицейским, а если то же самое спрашивали товарищи-ровесники – что больше всего хотел бы стать вором. И, когда у него интересовались почему, пояснял, что, овладев этим мастерством, сможет заполучить любую вещь на свете, а еще покупать беднякам чаджанмён ^[3]. Однако внезапно Стригаль умер. На пустыре возле железнодорожного депо лежали внавал проржавевшие мостовые опоры, он испытывал свою ловкость, прыгая по железным конструкциям, и сорвался. Свидетелей случившегося не оказалось, но легко можно было представить, как этот маленький мальчишка, оступившись, летел сквозь конструкции вниз, натыкаясь на арматуру, пока не ударился об землю. Его труп обнаружили только через несколько дней. По словам детей, как раз тогда мимо проезжал цирк, и другого места в окрестностях для большого циркового шатра не нашлось, Стригаль, любивший зрелища, повадился тайком пробираться в шатер и глазеть на акробатов. Вероятно, он пытался им подражать. Ведь если он собирался стать серьезным вором, то должен был ежедневно тренироваться. Только тогда Ли Чино понял, насколько сильной была мечта его товарища. Иметь возможность заполучить любую вещь на свете.

И вот он ступил на главную улицу поселка Сэнмаль. Вдоль улицы стояли магазины, а в стороны уходили переулки, разделявшие кварталы. От развилки трех дорог, где рос раскидистый чинар, было уже недалеко до дома Чино. Учителя называли это дерево платаном, а дети – чинаром; травник заявил, что его надо называть американским сикомором и что несколько десятков таких деревьев посадили япошки, когда строили железную дорогу, то есть еще до большого наводнения. Чино спросил отца, и отец ответил, что его товарищи с детства именовали дерево чинаром, поэтому Чино с товарищами могли бы использовать то же название. Дальше стоял угловой дом, который раньше являл собой просто склад похоронных носилок, а теперь – похоронное бюро; еще дальше, за парикмахерской Стригалей, на другой стороне достаточно широкого для проезда машин перекрестка, были лавка тубу ^[4], а рядом с ней мясная лавка и магазин «Тысяча мелочей». Миновав место, где раньше располагалась шелушилка, а теперь – лесопилка, можно было попасть в переулок с зерновой лавкой, застроенный небольшими традиционными корейскими домами, среди которых виднелся и дом, где родился Чино. Чино без колебаний толкнул ворота. И сегодня они беззвучно отворились – обычно расшатанные петли издавали сердитый скрип. Сбоку располагался туалет, а за воротами начинался продолговатый двор. Изначально двор был квадратным, но Старший дедушка построил там мастерскую площадью в четыре пхёна ^[5], как он делал при каждом переезде. Старшим дедушкой, или Большим дедушкой, в семье называли прадедушку Чино – Ли Пэнмана, чтобы отличать его от дедушки Чино – Ли Ильчхоля. Бабушка Син Кыми никому не уступала главную спальню. В колониальный период дом принадлежал двоюродной бабушке, он был небольшим, однако его балки и стропила еще сохраняли прочность. Старший дедушка Ли Пэнман благодаря своему сыну Ли Ильчхолю поселился было в одном из служебных домиков, предоставлявшихся железнодорожникам, но, не прожив там и нескольких лет, затосковал и переехал в этот дом в Сэнмале. После того как двое мужчин из их семьи уехали на Север, оставшиеся члены семьи смогли спокойно жить благодаря тому, что объединяли усилия и держались на расстоянии от обитателей служебных домиков. Когда Чино, открыв ворота, ступил во двор, бабушка Син Кыми, которая во дворе перед кухней мыла под краном зелень, подняла голову и радостно сказала:

– Ой, наш мальчик! Сегодня так жарко, тяжело тебе, наверное, было идти из школы?

Чино оглядел себя сверху донизу и не очень удивился, поняв, что вернулся в тело младшеклассника. Бабушка взяла у него портфель, помогла снять рубашку и майку, велела ополоснуться. Полуголый Чино наклонился над кадкой, и бабушка принялась нещадно поливать его из черпака холодной водопроводной водой. Ой-ой-ой! Вздрогнув, Чино демонстративно завопил и засунул руки под мышки, а бабушка звонко хлопнула его по спине и велела опять наклониться. Мытье закончилось, и бабушка принесла на террасу столик, на котором стояли рис, пиала воды, плошечка кимчи из ботвы редьки и разделенный на кусочки вяленый желтый горбыль. Тогда еще в Желтом море было много горбыля. В разгар весны жители окрестностей Сеула закупали горбыля, привезенного из-под Инчхона, из Чуана и продававшегося ящиками. Горбыля посыпали солью, а потом, чтобы он провялился на солнце, раскладывали во дворе на плетеных подносах поверх чанов с соевым соусом да соевой пастой или связывали веревкой по несколько штук и подвешивали к ограде. Как в начале зимы в каждом доме заготавливали кимчи, так весной – вялили горбыля.

– Оголодал? Ешь рис с водой, это освежает.

На бабушке летняя кофточка-чогори из рами ^[6], без завязок, и японские штаны-момпэ ^[7], ее волосы, в которых нет ни одной седой пряди, не собраны в пучок, а просто коротко стрижены. Поэтому в деревне говорят, что бабушка напоминает учительницу вечерней школы или так называемую «новую женщину». Она родилась в Кимпхо и окончила младшую школу, что было редкостью для девочки из сельской местности, а потом посещала занятия в средней школе при текстильной фабрике. Со своим мужем Ли Ильчхолем она познакомилась благодаря его младшему брату Ичхолю. Старший дедушка Ли Пэнман, думавший только о поездах, назвал первого сына Хансве – «Первая железка», а второго, соответственно, Тусве – «Вторая железка», а позже, внося имена сыновей в семейный реестр, записал их иероглифами – получилось «Ильчхоль» и «Ичхоль». Син Кыми, когда работала на текстильной фабрике, с подачи миссионера заинтересовалась Библией, много раз прочла Ветхий Завет, который воспринимала как собрание древних сказок и таким образом освоила навык чтения. Бабушка Син Кыми с юных лет видела подле некоторых людей призраков и иногда начинала с криками этих призраков отгонять. Однажды, когда ее деверь Ичхоль, будучи еще холостяком, пришел в гости, она стала бормотать, что за ним следуют две женщины, и получила от мужа нагоняй. Как она впоследствии сказала своему сыну Ли Чисану, женщины, которым суждено было войти в жизнь ее деверя, выглядели подобно тем призракам. А призраки выглядели так, будто должны были принести несчастье, и, когда она пробормотала: «Нечего мелькать возле нашего молодого господина!» – Ичхоль, почувствовав неловкость, отодвинул от себя столик с едой и ушел. Потом оказалось, что как раз наоборот – Ичхоль принес этим женщинам несчастье. Син Кыми постепенно перестала ходить в церковь, зато могла, словно гадалка, мельком взглянув на прежде незнакомого человека, сказать, что у того было в прошлом, что будет в будущем, чем поражала окружающих. Поэтому ей дали прозвище Кудесница Син Кыми. Старший дедушка не говорил о невестке ни хорошо, ни плохо, только под Новый год осторожно интересовался у нее, можно ли ожидать, что грядущий год будет для семьи спокойным.

Когда Чино принялся за еду, бабушка своими палочками положила ему на ложку разбухшего в воде риса лист редьки, а потом еще кусочек вяленого горбыля. Умяв, таким образом, плошку риса, он улегся на террасе между спальнями и погрузился в дневной сон.

Какой же тогда был год? Бабушка столько раз рассказывала эту историю, что он выучил ее наизусть.

– Я подпростыла и чувствовала себя в тот день неважно. Не пошла на рынок торговать одеждой, с трудом приготовила твоему Старшему дедушке завтрак и лежала в своей комнате, завернувшись в одеяло. Я провалилась в сон и оказалась в нашем прежнем служебном домике. Твой дедушка, отправившийся в Маньчжурию, должен был вернуться со смены только на рассвете, но появился дома среди бела дня. Даже во сне я распереживалась: может быть, что-то случилось или его уволили? Светло улыбаясь, он сказал, что собирается привести нашего сына Чисана. Я очень обрадовалась, стала спрашивать: «Где он? Где же наш сынок Чисан?» А Ильчхоль ответил: «Мне трудно сейчас показать тебе сына, ведь его тело не в порядке. Когда увидишь, не удивляйся, хорошо хоть живым вернулся», – и тут же исчез. Я встала, шатаясь, и вышла на террасу. Перед воротами в тени показался черный силуэт, и тут же раздался голос. «Мама, я вернулся». В шестнадцать лет ^[8] он ушел, заявив, что собирается найти отца, и с тех пор от него не было вестей, эта война была такой страшной! Казалось, прошел целый век. И вот он появился – почерневший, исхудавший и – о ужас! – без одной ноги. В тот жаркий день он стоял на костылях, одетый в потрепанную военную форму, одна штанина которой была наполовину подвернута. Вместо школьника ко мне вернулся постаревший мужчина, да еще и без ноги, – как я могла это воспринять? Но я не плакала. Сказала тихо: «Хорошо, что ты дома, я знала, что ты вернешься. Твой отец обещал, привести тебя».

Ли Чисану тогда был двадцать один год. Значит, это все произошло за шесть лет до рождения Ли Чино, ведь, когда он родился, его отцу уже исполнилось двадцать семь. Ли Чисан, получив справку об освобождении из лагеря для военнопленных, сел в Пусане на поезд. Ему полагалось, доехав до места назначения, отметиться, зайти в канцелярию и обзавестись в окружной администрации удостоверением личности. Выйдя в Ёндынпхо, он увидел развалины разбомбленного и сгоревшего вокзала, от которого остались одни колонны, сквозь трещины в бетоне платформы проросла трава. За проходящими через турникеты следили, стоя рядом, один военный полицейский и один гражданский патрульный. Ли Чисан подошел к военному полицейскому и предъявил справку об освобождении:

– Э-э-э… Я освобожденный военнопленный и возвращаюсь домой.

Военный полицейский взглянул на протянутый ему клочок бумаги, затем на патрульного и, помахав в воздухе справкой, двинулся вперед:

– Следуйте за мной!

Они зашли в армейскую палатку, установленную в углу привокзальной площади. Там уже опрашивали ранее пришедших мужчин и женщин, оба полицейских заняли свои места. Военный полицейский указал подбородком на стоявший перед столом стул:

– Садитесь сюда!

И тут же спросил:

– Ополченец?

– Нет. Я был военным машинистом.

– Водили поезда?

Ли Чисан ответил так же, как и всегда:

– Я был мобилизован.

– Место пленения?

– Окрестности Хвангана.

– Хванган? Это еще где?

– Перед перевалом Чхупхуннён.

Военный полицейский кивнул – мол, понятно.

– Значит, вы доставляли грузы к линии фронта, к реке Нактонган?

Он нашел имя Ли Чисана в списке военнопленных, передал справку об освобождении патрульному, а самого Ли Чисана – сыщику в штатском. Закончив опрашивать других людей, сыщик окинул Чисана колючим взглядом и велел назвать адрес. Чисан назвал отлетавший у него от зубов адрес дома в Сэнмале. Сыщик достал из ящика толстую пачку документов и стал просматривать их, искоса поглядывая на Ли Чисана. Постукивая ручкой о стол, он сказал:

– Ты ведь сын Ли Ильчхоля. А тут написано, что этот поганец участвовал в деятельности Всекорейского совещания профсоюзов, пока не сбежал на Север. И где ты, Ли Чисан, болтался до войны, тоже неизвестно. Ты небось красный!

Покачал головой и тихо выплюнул:

– Если ко всем таким относиться снисходительно, до чего докатится наша страна?! В былые времена тебя бы арестовали и расстреляли на месте.

Военный полицейский напомнил:

– Есть особый приказ президента.

– Что случилось с твоей ногой? – Сыщик взглянул на подвернутую штанину Ли Чисана и слегка приподнял ее.

– Попал под бомбежку. Меня подлатали и отправили в концлагерь.

– Тебя ведь в итоге освободили как антикоммуниста. Как бы то ни было, отправляйся домой и в течение трех дней отметься в следственном отделе полицейского участка.

Ли Чисан развернулся и уже собирался выйти из палатки, когда до него сзади долетели слова сыщика в штатском:

– И давай отметься там! Не допрыгайся до ареста!