Три поколения железнодорожников (страница 8)
– Строительство железной дороги Кёнсон – Пусан подходило к концу, значит, это уже была примерно середина сентября. После того как началось строительство, в уезде Сихын с каждым годом на принудительные работы мобилизовывали все больше и больше людей. Мы оказались в числе мобилизованных, и расходы на наше содержание должны были вскладчину нести жители деревни. За раз приходилось собирать от сотен до трех тысяч лянов, это были не налоги, а поборы! Поползли слухи, что глава уезда, с тех пор как начался набор крестьян на работы, нахапал десятки тысяч лянов, что клерки уездной администрации прикарманивают деньги, выделяемые нам на питание. По всему уезду восстало больше десятка тысяч людей, а когда один сообразительный староста распространил воззвание, восстали все. После обеда мы отправились к уездной администрации, но ее глава успел запросить помощь, и нас уже поджидали японцы, вооруженные мечами и железными дубинками. Когда корейцы стали громко протестовать, японцы внезапно набросились на них, размахивая мечами и дубинками. Стоявшие впереди были ранены или избиты. Один человек умер на месте, девять пострадали. Кому-то отрубили ухо, кому-то размозжили голову, кому-то мечом рассекли плечо, и он умер на следующий день от потери крови. Под натиском японцев мы отступили от здания администрации, но потом снова ринулись вперед, швыряя камни.
– Как вспомню, так дрожь пробирает от страха и злости. Я тебя умоляла не ввязываться, но ты в тот день слишком много бражки выпил за обедом, – упрекнула Бригадира Мина Анян-тэк, поцокав языком, и тот продолжил более спокойным голосом:
– В общем, если бы не эта женщина, я бы уже был мертв.
Бригадир Мин оказался тогда в задних рядах толпы. Передние ряды хлынули в здание администрации, убили главу и его сына, переломали казенное и личное чиновничье имущество, устроили пожар. Потом разъяренная толпа ринулась вдогонку за убегавшими японцами и двоих из них забила насмерть. Некоторые японцы не смогли сразу сориентироваться и спрятались, а позже попытались убежать в другом направлении, но за ними погнались почувствовавшие свою силу корейцы, среди которых был вооружившийся дубинкой Мин. Когда они все очутились на задней улочке, вдоль которой тянулась ровная каменная ограда, японцы вдруг обернулись – Мин тут же остановился, посмотрел вокруг и обнаружил, что преследователей, включая его самого, осталось четыре-пять человек. Двое японцев с мечами наперевес быстро засеменили к ним, Мин пришел в себя и собрался было пуститься наутек, но тут что-то блеснуло, словно луч. Японцы ранили еще кого-то и, пока остальные корейцы стояли, не в силах двинуться с места, развернулись и убежали. Бригадир Мин лежал лицом вниз на земле, истекая кровью, когда на улочке появилась Анян-тэк, в тревоге искавшая мужа. Она оторвала полосу ткани от своей юбки, забинтовала Мину рану, из которой хлестала кровь, и попросила людей отнести его на рынок к доктору. Доктор зашил косую рану, нанес мазь, и больше месяца Бригадир Мин пролежал в постели, дожидаясь, пока спадет отек и рана заживет. У Бригадира Мина, похоже, была раздроблена ключица, потому как его левая рука так и осталась бессильно болтаться. Он долгие годы страдал от последствий ранения. Но благодаря жене приспособился к работе в столовой.
– Я был в задних рядах и отделался этим ранением, а зачинщики попали под арест. Спешно присланный взвод японских солдат всех их отловил и передал военной полиции. Не иначе, тогда и начались страдания несчастных. В конце концов зачинщики предстали перед судом: они были приговорены не только к каторжным работам, но и к выплате компенсаций, что привело к полному разорению их семей. Получается, железная дорога пропитана потом и кровью корейского народа, разве не так?
3
Ли Пэнман познакомился с Чуан-тэк, прабабушкой Ли Чино, прелюбопытнейшим образом. Ему было восемнадцать, и он, оставаясь резервным работником, едва обеспечивал себя одного трехразовым питанием. В то время его старший брат женился, устроился на грузовое судно, и вся семья перебралась из родной деревни Чисан-ри в Инчхон. Однажды от старшего брата пришла телеграмма: «Отец в критическом состоянии. Срочно приезжай». Ли Пэнман показал телеграмму начальнику, взял отгул на два дня и отправился в Инчхон. Его старший брат Чхонман, который исполнял роль главы семьи, в свои двадцать два уже работал на прибрежном судне, но всего лишь помощником механика. Младший брат Симман, не менее сообразительный, чем Пэнман, был клерком на зерновой бирже и помогал семье. Впоследствии он разбогател на торговле крупами – можно сказать, первым из братьев нашел свое место в жизни. Когда Пэнман добрался до дома на склоне горы Соннимсан, его отец уже скончался, и, поскольку произошло это вдали от их родной деревни, оплакивать его было почти некому. Рядом сидели члены семьи, да чуть в стороне пили соджу [25] двое моряков – товарищей старшего брата. Магым выглянула из кухни и поприветствовала Пэнмана. Отец был совсем еще не старым и вот скоропостижно скончался. Этот незаурядный человек рано потерял жену, но всегда умудрялся раздобыть себе пропитание. Сколь бы трудно ни было с заработками, он никогда не возвращался домой с пустыми руками. Как выяснилось, с неких пор отец стал наведываться на рыбный рынок. Капитан, с которым он познакомился еще на лодке, ходившей на горбыля, вел на рынке аукционы и обеспечивал его подработкой. После аукционов непременно оставалась непроданная рыба, и капитан задешево отдавал ее ему. Каждый день отец, поставив несколько ящиков разной рыбы на багажник велосипеда, объезжал окрестности и с минимальной наценкой продавал рыбу в питейные заведения и рестораны. Это были совсем небольшие деньги, но они поступали ежедневно и за месяц складывались в сумму, сравнимую с зарплатой рабочего. Отец увлекся этим делом и каждый день выезжал из дома на велосипеде. За два дня до смерти он, как обычно, отправился на рынок, аукцион уже близился к концу: самая ходовая рыба была распродана, но осталось три рыбы-черта, а также несколько ящиков окуня, терпуга и помфрета. Не меньше, чем в другие дни. Его постоянные клиенты с радостью взяли бы это все на хве [26] или мэунтхан [27] за вполне достойную цену. Одна рыба-черт была особенно крупной и свежей. Отец поставил ящики на багажник велосипеда и поехал, как вдруг сзади раздалось какое-то плюханье, которое постепенно сменилось клокотанием. Отец почему-то сразу предположил, что эти звуки производит рыба-черт. В разных регионах, в разных портах ее называли удильщиком, рыбой-монахом, но это была именно рыба-черт. Он слышал о том, что косатка-скрипун может скрипеть, но о том, что рыба-черт может брекекекать, как лягушка или жаба, узнал впервые. Когда он подъехал к заведению, в которое частенько сдавал рыбу, поставил свой велосипед и снял с багажника ящики, из самого нижнего ящика снова раздалось плюханье. Он убрал в сторону верхние ящики и открыл крышку нижнего. Три рыбы-черта лежали рядком, и самая большая из них шевелила вправо-влево хвостом, стуча им об ящик. «Какой же крепкий дух у этой мерзавки!» – пробормотал отец Ли Пэнмана и вдруг подумал, что такая рыбина не может не обладать целебными свойствами. Он подумал о Чхонмане, постоянно жаловавшемся на усталость, о невестке, недавно родившей ему первого внука, о Симмане и Магым, а еще о себе, каждый день в свои почти пятьдесят прикладывавшемся к бутылке. «Сварю-ка я ее сегодня, накормлю семью, может, у невестки молоко прибудет», – решил отец и, оставив себе одну эту рыбину, кинул тех двух, что лежали без сил, в другой ящик. Передав товар, он сел за стол и к чиритхану [28]