– Уланов, вы тут в своем уме? – ужаснулась я, распахивая двустворчатые двери холодильника. Там были только полуфабрикаты. Осторожно извлекла палку копченой колбасы, стеклянную банку с овощными консервами.

– Я спасен, – пробормотал Уланов, – ты же классно готовишь, Сонька! Нам нужно лишь делать правильные заказы. Перенацелим усилия Мэрилин на русскую кухню…

– Так, стоп, – опомнилась я. – Это не слишком, дорогой? Снова в кухонное рабство? По-твоему, я за тем тащилась в такую даль? Пусть Мэрилин и дальше разогревает ресторанную еду… Ну ладно, – смягчилась я, заметив расстроенный лик благоверного, – может быть, однажды или раз в неделю…

– Годится, – согласился Уланов.

– А вообще-то, будучи порядочным сыном, ты мог бы затребовать и маму, – добавила я. – Если здесь, как ты уверен, настолько хорошо, то почему бы ей остаток жизни не провести в Америке? У тебя ведь есть возможность это сделать? Удивляюсь, почему ты об этом не подумал.

Уланов задумался и как-то даже смутился.

– Нет, – покачал он головой, – мама не сможет поступиться принципами. Это советская пропаганда, детка. Есть люди, просто одержимые ею. Они лишены гибкости. Опять же память об отце, дача, которую она ни на что не променяет…

– Аргумент, – согласилась я. Дача – это серьезно. Это дополнительный фактор, привязывающий советского человека к родной земле.

Есть не хотелось. Я блуждала по комнатам первого этажа, с удивлением обнаружила, что кабинет заперт (а ключ с брелоком – на штанах Уланова). Поднялась наверх. Муж, как верная собачка, тащился следом. Но я не верила в эту верность. Она лишь ширма. Из памяти не выводились синяки и шишки, полученные при общении с данным индивидуумом. На втором этаже было меньше пространства, но светлее. Небольшой «предбанник», короткий коридор, опочивальня с окнами, выходящими на три стороны света. Центральное место помещения занимала кровать, куда, помимо нас с Улановым, вместилась бы еще экономка, а также парочка других красоток. Платяной шкаф, трельяж, книжные полки. Главное окно, расположенное напротив кровати, выходило на море. Открылся частный пляж, на котором я уже побывала, бескрайняя синяя гладь, сливающаяся с небом. Я распахнула окно – створки отзывчиво разъехались. Для стеснительных оконная рама снабжалась тюлем.

«Так, не поддаваться соблазнам, – приказала я себе. – Иначе покатишься по наклонной, никакой КГБ не остановит!» Я отошла от окна. Имелись еще два – на запад и восток. Из первого открывался урезанный вид на участок, непроницаемый забор за ветвями деревьев. Соседний дом практически не просматривался, виднелась лишь часть мансарды, единственное окно, задернутое шторой. Дом, по-видимому, не впечатлял габаритами и ценой. На востоке, где проживал участник всех американских войн, также обзор был неважен. Второй этаж, если таковой существовал, вообще не просматривался. Деревья сжали ограду с обеих сторон, с гребня забора свешивались охапки вьюна.

Я вздрогнула, услышав за спиной выразительное покашливание. Уланов задержался внизу, теперь был здесь. Неслышно поднялся по лестнице, вошел в «предбанник». Вот же чертов лис! Я отшатнулась от окна, словно делала что-то незаконное. И уже в следующий миг любовалась его лучащейся физиономией.

– Тюль закрывай, если окном не пользуешься, – бросил Уланов. – И даже если пользуешься – просто не отдергивай. Харви этого требует – правила безопасности. А он, увы, не у меня на зарплате, приходится выполнять… Ну что, родная, оценила обстановку?

– Оценила, – кивнула я. – Особенно вид вот из этого окна. – Я покосилась на море, по которому блуждали блестки клонящегося на запад солнца. Светило опускалось где-то справа, удлинялись тени от кустов и шезлонгов.

– Да, приятное дополнение к дому. Смотришь на эту красоту, и пропадает ностальгия по березкам и мусоркам. Кстати, последних в этой стране тоже хватает – и в самых неподходящих местах. А если учитывать постоянную жару, духоту… то лучше бы не уезжал. Это шутка, дорогая. Все, что ни делается, – к лучшему… Ну, все, давай в душ, он за стенкой, – заторопился Уланов. – Что ты как не родная? В шкафах есть все, бери халат, если стесняешься. В душе – полный набор для приятного времяпрепровождения. Только убедись, что там не ползают скорпионы, а то мало ли… Прости, это тоже шутка, просто у тебя такое лицо…

Я мылась полчаса. Уланов попробовал войти, но получил по носу, удалился, обиженно ворча. С флаконами и тюбиками я разобралась – не настолько бестолковая. Выходила из душа так, словно меня держали за хлястик.

В спальне открылась неожиданная картина. Уланов сидел на кровати рядом с моим открытым чемоданом, перебирал вещи. С какой-то грустью рассматривал детские платьишки и маечки – я напихала их в багаж по совету старших товарищей.

– О, ну наконец-то! – Он изменился в лице, захлопнул чемодан и вскочил. Глаза плотоядно заблестели.

Отступать было некуда (позади Москва). Вспомнился заезженный анекдот: не можете избежать – так хотя бы расслабьтесь и получите удовольствие. Я стояла, ожидая исхода, а он пыхтел, развязывая тесемки халата, которые я тщательно затянула.

– Мистер Уланофф, извините, что вмешиваюсь, но вы не могли бы спуститься? – прозвучал снизу громкий женский голос.

Какая жалость! Благоверный скрипнул зубами.

– Вот же чертова Мэрилин… Да, должны были приехать… С тобой, дорогая, так незаметно бежит время… Ладно, переносим удовольствия на вечер.

Он удалился, а я стояла, не веря своему тихому счастью. Теперь так будет всегда? Зачем я подписалась на эту пытку? Не сказать, что я была до одури заморочена марксистско-ленинской идеологией, но я всю жизнь прожила в Советском Союзе, любила свою родину, во многом соглашалась с партией. И этот тип вызывал брезгливость – как бы он ни хорохорился и ни шутил. Вздохнув, я перезатянула тесемки халата и отправилась наводить ревизию в шкафах. Свои вещи тоже стоило разложить. Что-то подсказывало, что эта волынка затянется надолго. А если Комитет потерпит фиаско, то и навсегда.

Я спустилась вниз минут через двадцать – в узкой маечке наподобие тельняшки, в безразмерных хлопковых штанах. Улыбнулась горничная, пробегая мимо. Мэрилин стояла в открытых дверях и приглушенно общалась с начальником охраны Харви Слейтером. Последний задержал на мне внимательный взгляд. Надеюсь, я не надела майку наизнанку. Обернулась Мэрилин, тоже удостоила взглядом. «Подружиться с ней надо, – мелькнула мысль. – Намекнуть, что не хочу стоять на пути ее счастья».

Харви удалился, Мэрилин осталась.

– Нас не представили, – дружелюбно сказала я. – Можете звать меня Софи. Мы же не будем конфликтовать?

Она поколебалась, с усилием выдавила из себя улыбку.

– Что вы, мэм, конечно, нет. Меня зовут Мэрилин, я заведую хозяйственными делами на территории виллы. Прошу простить, мэм, но у меня много дел. Возможно, позднее мы с вами поговорим, – она опять помялась. – У вас безупречный английский, мэм. Только следует проработать американское произношение.

С головой она дружила, решила присмотреться, не делать резких движений. Но то, что Мэрилин неровно дышит к Уланову, было очевидно. Чем он, интересно, ее зацепил? Видимо, тем же, чем и меня много лет назад…

Агентов за бортом значительно прибавилось. К местным добавились приезжие, и выходить наружу не хотелось. К Уланову прибыли люди, из кабинета доносились глухие голоса. Я ушла на кухонную зону, устроила ревизию. Или я не хозяйка в этом доме? Картошка и лук отыскались в нижнем ящике кухонной тумбы, рядом с подозрительной маниокой. Селедку заменил тунец в вакуумной упаковке – я поджарила его до золотистой корочки, затем поставила тушиться. Соорудила подобие «еврейского салата» – сыр здесь был неплох, а вот чеснок не выдерживал критики – пришлось крошить двойную дозу. Соусов хватало, майонез провансаль и здесь был в дефиците. Не сказать, что я хотела ублажить Уланова, просто искала себе занятие. В кабинете работали люди, увлеклись. Меня не волновало, что там происходит. Блуждала одинокой волчицей Мэрилин, ревниво следила за моими манипуляциями.

Совещание закончилось, когда садилось солнце. Из кабинета вышли двое – солидные, породистые. Уланов провожал гостей, забыв стереть с губ угодливую улыбку. Он был в прекрасном расположении духа. Пришельцы покосились в мою сторону, пошептались, оба учтиво кивнули. Уланов был не прочь меня представить, но те не горели желанием – без остановки проследовали к выходу. Мол, пусть ФБР занимается этой темной лошадкой. Пока он провожал гостей, я пыталась разобраться, что означает слово «макароны» в понимании американцев. Рождалось подозрение, что это не то, к чему следует добавлять говяжий фарш. Темнело, я включила лампу. Затем еще парочку, разбросанных по кухонному пространству. Вернулся сияющий Уланов, приобнял меня сзади, похлопал по месту, по которому всегда любил хлопать. Я уже настроилась на капитуляцию. Чему быть, того не миновать. Он заглянул в сковородку, где томилась рыба, сунул нос в кастрюлю с картошкой, одобрительно заурчал.

– Сонька, ты прелесть! Ну, все, праздничный ужин! – заспешил к холодильнику, вытащил шампанское, стал хлопать дверцами шкафов, извлекая посуду.

Мы сидели за кухонным столом напротив друг друга, он поедал меня глазами, разливал шампанское. Я была сравнительно в форме, улыбалась.

– Кто это был? – спросила я. – Ну, те двое невоспитанных.

– По работе, – отмахнулся Уланов. – Представители Разведывательного сообщества Соединенных Штатов. А с какой целью интересуетесь, Софья Андреевна? – Уланов прищурился.

– То есть это выглядит подозрительно? – уточнила я.

– Ну, в целом – да…

– А если бы не спросила? Это бы не выглядело подозрительно?

Уланов задумался.

– Да кто тебя поймет, дорогая. Не знаю, что сказать. – Он засмеялся, поднял бокал. Хрустальные фужеры в этой части света не практиковали. – Шампанское, кстати, калифорнийское. Представь, там есть виноградники. Местные даже не подозревают, что вино делают в Европе, тем более в Советском Союзе… Давай, Сонька, за воссоединение нашей семьи. Чтобы Юленьку скорее привезли, дай бог и мама подтянется. Чтобы все невзгоды и непонятки остались в прошлом и мы жили дружно и долго! Присоединяешься? – Глаза моего супруга сузились в щелки.

– Прости, – встрепенулась я. – Конечно, присоединяюсь – я же здесь, с тобой. Но сам пойми – все непривычно, обустроенная жизнь канула в прошлое, ты – другой, на родину уже не попадешь, что происходит – плохо понимаю… Не дави на меня, ладно? В голове винегрет, поджилки до сих пор трясутся. Ты родину предал – это факт. А нас всю жизнь учили хранить верность идеалам. Не желаю вреда своей стране. Что ты хочешь от меня? Повторить, почему я здесь? Потому, что не могла больше там, условия создались невыносимые. У меня Юленька до сих пор перед глазами – плачет, к матери твоей льнет. И я, хоть убей, не понимаю, чего ты сбежал. Мы плохо жили?

Тему развода, которую я мусолила в голове весь октябрь, я тактично опустила.

– Так, ша, – нахмурился Уланов. – Можешь не продолжать. Я все понимаю, родная. Тебе нужно время. Прости, что давлю, больше не повторится. Но давай все же выпьем за все перечисленное.

Странно, но он вел себя понимающе. Может, действительно понимал?

Шампанское пилось легко, в один присест я осушила весь бокал. Захотелось еще, попросила добавку. Уланов удовлетворенно заурчал, наполнил емкость. Так вот в чем секрет избавления от стресса! Я выпила и эту порцию, протянула бокал – давай еще.

– Эй, остановись, – спохватился Уланов. – Куда погнала? Шампанское хорошее, но не настолько же. Ешь давай.