Он уминал за милую душу – истосковалась душа по домашней еде. Обсасывал косточки, нахваливал, называл меня золотцем. Мы оба подобрели: я от выпитого, он – от съеденного. Человек напротив уже не казался порождением тьмы. Но настороженность не проходила. О политике и обо мне, несчастной, больше не говорили. Он уверял, что дико рад, что мой приезд во Флориду – самое радостное событие в его жизни. Возможно, так и было, ведь зачем-то он этого хотел. Бормотал, что скоро, через месяц-другой, мы уедем с этой «фермы», получим новые документы – то есть полностью сменим свои личности, и пропадет необходимость в круглосуточной опеке. Юг – это здорово, но на юге лучше отдыхать, чем постоянно жить. За истекшие месяцы он накопил изрядную сумму, скоро заработает еще, и нам ничто не помешает купить домик где-нибудь в предместье Чикаго или Филадельфии, воплотить в жизнь простую американскую мечту. Заведем собаку, может быть, еще одного ребенка. Я вроде поддакивала, боясь спросить, на чем именно он заработал свои фантастические богатства.

– Вот увидишь, дорогая, именно так и будет, – заключил Уланов. – И никакой КГБ нам дорогу не перейдет. А пока поживем здесь, под надзором. Ну ничего, тебе понравится эта золотая клетка. Завтра крупных дел не будет, пойдем на пляж. Ничего не делать весь день – как тебе?

– А там точно безопасно? – я беспокойно повела плечами, – Все открыто. Всплывет какой-нибудь водолаз с гранатометом…

Уланов смеялся громко, но как-то натянуто.

– Ты прелесть, Сонька… Нет, водолаз не всплывет, в воде металлическая сетка. Ее установили лет десять назад… разные гости приезжали на эту дачку. Видела белый катер на якоре? Он не просто так там стоит. По периметру – сигнализация, повсюду датчики и агенты. Даже соседи не заглянут. Так что будем голышом купаться – и пусть охрана подглядывает и завидует… Завтра еще что-нибудь приготовишь?

Он допивал шампанское (я свое давно допила), вылизывал остатки салата из плошки, а я невесело размышляла. Снова рабство: кухонное, сексуальное плюс насильственное удержание за границей. Последнее – не совсем так, но для пущего драматизма не помешает. Как жить? Где мои новые работодатели? Хотя какие они работодатели – за спасибо тружусь!

– Ну, все, – заключил Уланов, вытирая салфеткой губы. – Поели, попили, пора и честь терять, – и засмеялся, довольный своей удачной шуткой.

– Как скажешь, дорогой, – покорно согласилась я. – Только посуду помою.

– Даже думать не смей, – запротестовал супруг. – Хватит того, то ты приготовила всю эту вкуснятину. Горничная уберет, для того она и существует. Пойдем, дорогая, мы так долго ждали этого часа…

Глава третья

Я выстояла, не сломалась. В принципе, не привыкать. В постели был все тот же Уланов – может, более напористый, агрессивный. Изо всех сил я делала вид, что мне это нравится, закатывала глаза, использовала звуковое сопровождение. Судорожно пыталась представить на его месте другого. Но кого? Представила майора КГБ Вернера – его образ еще не стерся из памяти. Смешно, но стало легче. Все кончилось, Вернер… тьфу, Уланов! – откатился на край кровати, выдохнул:

– Мы еще вернемся к рассмотрению данного вопроса, никуда не уходи… Слушай, Сонька, ты просто бесподобна… Что хихикаешь?

– Анекдот вспомнила, – призналась я, – Муж уехал на юг отдыхать, телеграфирует жене: «Ты – лучшая, не устаю в этом убеждаться».

Уланов гоготнул и все же обиделся.

– Что за беспочвенные измышления, душа моя? Как не стыдно? Ну, было раз или два в Москве, сорвался, каюсь, виноваты стресс и нагрузки… Больше никого, только ты.

Он подбил подушку, устроился поудобнее и дотянулся до сигарет. Пепельница стояла на тумбочке, далеко тянуться не пришлось. Я не возмущалась, все окна были приоткрыты. Вопросы теснились в голове, но я держалась: не всегда стоит говорить то, что просится на язык.

– Признайся, душа моя, тебя вербовали мои коллеги? Только хорошо подумай. Я прекрасно знаю своих бывших коллег – они такой шанс не упустят.

– Ну, пытались, – допустила я.

Уланов оживился.

– Как прошло? Что обещали? Впрочем, знаю, полное восстановление в правах, возвращение на престижную работу – так? План-то какой? Убить меня? Депортировать в Советский Союз?

– Ну, убить – это точно не ко мне, – я натянуто засмеялась. – Какой бы сволочью я тебя ни считала, но смерти твоей никогда не хотела. Я вообще существо мирное, ты это знаешь. Вопросами депортации тоже не занимаюсь. Как ты это себе представляешь? Единственное, что я уловила – ты нужен своим коллегам живой.

– Немудрено, – ухмыльнулся Уланов, – Об этом пришлось позаботиться. Им мой труп вообще невыгоден. Только живой, но каким, интересно, образом? Тебя, случайно, не посвящали?

Я закашлялась.

– Понятно, – констатировал Уланов. – Нос у тебя еще не дорос. Но инструкции-то были? Ты должна была как-то реагировать.

– Уланов, ну что ты от меня хочешь? – простонала я. – Давай по-честному, я похожа на шпионку? И они, к моему облегчению, это поняли. Но обещала подумать, – добавила я. – Так что не расслабляйся. Я, к твоему сведению, вообще не хотела ехать. Ты натворил такого, что… – Я не стала заканчивать. – А потом подумала: ну кто я здесь? Прошлого не вернуть, покачусь по наклонной, жить-то как? Одними идеалами сыт не будешь. А Юлю как воспитывать? Сидеть на шее у твоей матери, жить на ее пенсию? Так Надежда Георгиевна, извини, не вечная. В общем, сам понимаешь… Да и не смогла я тебя забыть. Пыталась – не получается…

– Вот с этого и следовало начинать, – заулыбался Уланов. – Говорю же, все будет хорошо, Сонька, забудем старые обиды, заживем новой жизнью… А то, знаешь, даже беспокоиться заставила – приходят к тебе левые мужики, дарят цветы, конфеты, потом ты с ними уединяешься…

Я похолодела. Ай да возможности у моего благоверного. Но уже вживалась в роль, изобразила легкое смущение.

– Ты про Николая Павловича? – Я импровизировала на грани фола. – Бывший коллега, его когда-то тоже несправедливо уволили. Не вышло у нас ничего, – вздохнула я. – Не мой типаж. Чаем напоила с его же конфетами и выставила с богом.

– Смотри, Сонька, – насупился Уланов, – если узнаю, что у вас с ним что-то было…

– И что? – резко повернулась я. – Поколотишь?

– Да ладно ты, – он даже смутился. – Не сдержался однажды – теперь всю жизнь вспоминать будешь?

Во-первых, не раз, а как минимум два. Или больше, учитывая эпизод, когда мне удалось увернуться. Во-вторых… – Я промолчала. Не ссориться сюда приехала, а наоборот – втереться в доверие.

– В общем, дело хозяйское, – сказала я. – Можем остаток ночи говорить о моей шпионской деятельности, о которой я ничего не знаю. Твои коллеги пытались меня окучить, но поняли, что вербовать такую – курам на смех. Причины моего приезда уже высказаны: невозможность жить в Советском Союзе и… Нет, не буду о любви. – Я надулась, а Уланов, внимательно за мной наблюдавший, засмеялся. – Ты обещал рассказать свою печальную историю, – напомнила я. – Какого рожна ты сбежал? Ведь все нормально было.

– Забыла упомянуть, что уже полтора года я сотрудничал с ЦРУ, – хмыкнул Уланов. – Наносил вред своей стране. Наносил бы и дальше, но контрразведчики сели на хвост. У них появился круг подозреваемых, и я в нем занимал одно из почетных мест. Пришлось договариваться с кураторами и делать ноги. Что там про меня плели?

– Что ты уполз, как червяк, в нору, да еще и человека убил при побеге.

– Ладно, хоть не в женском платье, как Керенский, бегущий из Петрограда. – Уланов криво усмехнулся. – Знаешь, кстати, что никакого женского платья не было? Это комиссары придумали. Нормально сел в машину и уехал. Еще с Каплан, стрелявшей в Ленина, была мутная история. Как, скажи на милость, Фанни могла стрелять с большого расстояния, если дальше носа не видела? Со зрением у человека были проблемы… Ну да ладно. Никуда я не полз, шел, как все, – ну, пригнулся пару раз. А то, что человека убил, – пусть не свистят. Не было такого – просто отсутствовал сам факт такового.

Думаю, врал мой ненаглядный. Терялись навыки по ходу сытой жизни за кордоном. Мял пальцами простыню, косил на сторону. Слова не соответствовали жестам и мимике. Но я молчала, притворялась наивной дурочкой.

– Не все так просто, Сонька. Тридцать три иудиных сребреника, по сути, ни при чем. Ты права, мы нормально жили. Но много не знаешь. Наша страна не оплот справедливости, а противоестественный монстр, пугало для человечества. Варшавский договор – насильственное объединение. Мы просто сильнее. Европейские братья спят и видят, как бы развестись. Это не слова, я долго наблюдал за этими процессами. Народ бежит от нас. Часто слышала, чтобы кто-то бежал к нам? Случаи единичные, о каждом на всю страну трубят. Все неправда, все вранье, сами себя загнали в тупик. Миллионы жертв – неоправданных, заметь, жертв. Убивали просто так, чтобы другим неповадно было. Построили систему, которая не может существовать в современном мире, – только на насилии и временно. Да, мне стыдно, что я предал свою страну, но так же стыдно, что много лет на нее работал. Она развалится – вопрос времени. Стоит вывести из равновесия, и все посыплется. Идем непонятно куда, и ведут нас дряхлые, выжившие из ума старцы. И ведь не умирают, особенно дорогой Леонид Ильич… Вот какого мы залезли в Афганистан, скажи, Сонька?

– Ты у меня это спрашиваешь? – удивилась я. – Я тебе что, Политбюро?

– Тундра ты, всем известно, – отмахнулся рукой с тлеющей в ней сигаретой Уланов. Я машинально проследила за тающим «инверсионным» следом. – Грубейшая и непоправимая ошибка. Строить социализм в стране, где народ еще с гор не спустился и на ослах ездит? Ничему не учит история. Ну не любят там чужаков с их планами переустройств. Не надо им этого. Наши придут – огребут. Американцы придут – тоже огребут. Ну есть там в городах тонкая – я бы даже сказал, тончайшая – прослойка интеллигенции – и что с того? Таких людей мало, социализм населению не нужен. Как жили в аулах, так и будут. А мы к ним лезем со своими идеями и идеалами, которые давно протухли… Ладно, Сонька, у нас еще будет время на разговоры. – Уланов раздавил окурок в пепельнице. – Готова к новому раунду наших мирных переговоров? Ползи ко мне…

Я напряглась, стала извлекать из памяти образ майора Вернера – пропади он пропадом, «помощник» несчастный!

На этот раз мой суженый угомонился быстро, отвернулся и уснул с чувством выполненного долга. Я сбегала под душ, когда вернулась, он храпел на своем краю кровати. Я осторожно улеглась и долго думала о своем поведении. Боялась шевелиться, чтобы не разбудить любимого. Третьего раунда «мирных переговоров» я бы уже не выдержала. Сна не было ни в одном глазу. Бог знает, сколько времени прошло. Снаружи что-то скрипнуло. Глаза распахнулись. Как в фильмах ужасов – дом старый, сам скрипит? Откуда мне знать, что такое фильмы ужасов?! Но точно что-то скрипело – в районе лестницы. Звук повторился, потом ближе… Стало тихо. Словно кто-то стоял в маленьком тамбуре и приложил ухо к двери. Мне стало не по себе. Мало было печалей? Привидение? Мэрилин пришла избить подсвечником? Ее комната внизу, могла и слышать, как наша кровать ходит ходуном. Совсем дура?.. Прошла минута. И снова по нервам – словно человек под дверью поменял точку опоры. Я скинула ноги с кровати, отправилась на цыпочках в путь, не утруждаясь поиском тапок, добралась до двери. Последняя была не заперта, просто держалась в створе. Заходи любой! Я тоже неудачно наступила, и кусок паркета под ногой заскрипел так, словно я его об колено ломала! Встала как вкопанная, мурашки поползли по спине. А вдруг не Мэрилин с припадком бессильной ревности, а кто-то другой? Мужа пришли убить и меня заодно. КГБ, например, тот же майор Вернер, о котором я хорошо подумала. А уверения, что Уланов им нужен живым, – художественный свист.