– Я убил его так же, как Илия убил военачальников Охозии и их пятьдесят человек. Но я молил господа бога уничтожить Думдорфа не человеческой рукой, а огнем, ниспосланным с небес.

Он выпрямился и раскинул руки.

– Его руки были обагрены кровью! Своими мерзостями из этих рощ Ваала он подстрекал людей к раздорам, распрям и убийствам. Вдовы и сироты воззвали к небесам, моля покарать его! «Я услышу вопль их», – сказано в священной книге. Земля устала от него, и я молил господа уничтожить грешника огнем, ниспосланным с небес, как были уничтожены цари Гоморры в их дворцах!

Рэндольф сделал жест, каким человек отвергает невозможное, но на лице Эбнера появилось странное выражение.

– Огнем, ниспосланным с небес, – медленно повторил он, словно говоря с самим собой. Затем спросил: – Не так давно, когда мы только сюда явились, я спросил тебя, где Думдорф, и ты ответил цитатой из третьей главы Книги Судей: «Должно быть, закрылся, чтобы оправиться». Почему ты так ответил, Бронсон?

– Женщина сказала мне, что он не спускался из комнаты, куда поднялся, чтобы поспать, – ответил старик, – и что дверь его заперта. Тогда я понял, что он умер в своих покоях, как Еглон, царь Моава.

Показав на юг, странствующий священник продолжал:

– Я пришел сюда из Великой долины, чтобы вырубить рощи Ваала и уничтожить эту мерзость; но пока я не поднялся в горы к его дому, я не знал, что господь внял моей молитве и обрушил на Думдорфа свой гнев. Услышав, что сказала женщина, я все понял.

И он пошел к своей лошади, оставив топор среди разбитых бочек.

– Брось, Эбнер, – сказал Рэндольф, – мы попусту тратим время. Бронсон не убивал Думдорфа.

Эбнер медленно ответил глубоким, ровным голосом:

– Ты понимаешь, Рэндольф, как погиб Думдорф?

– Во всяком случае, не от огня небесного.

– Ты в этом уверен?

– Ну знаешь ли! – воскликнул Рэндольф. – Тебе угодно шутить, но я говорю совершенно серьезно. Здесь совершено преступление, а я – служитель правосудия и намерен найти убийцу, если смогу.

Он направился к дому, и Эбнер последовал за ним с мрачной улыбкой на губах, заложив руки за спину, расправив широкие плечи.

– Бесполезно разговаривать с безумным старым проповедником, – продолжал Рэндольф. – Пусть выльет всю выпивку до капли и уезжает. Я не буду его арестовывать. Молитва может стать удобным орудием для совершения убийства, Эбнер, но по законам Вирджинии она не является смертельным оружием. Думдорф был уже мертв, когда сюда прибыл старый Бронсон со своей библейской тарабарщиной, значит, Думдорфа убила женщина. Ее-то я и предам суду.

– Как тебе будет угодно, – ответил Эбнер. – Раз ты по-прежнему веришь в судейские методы.

– А ты знаешь какие-нибудь методы получше?

– Возможно, – ответил Эбнер, – но сперва действуй ты.

В долину спустилась ночь. Двое мужчин вошли в дом и принялись готовить тело к погребению. Они достали свечи, сколотили гроб и положили в него Думдорфа, расправили его ноги и скрестили его руки на груди, напротив простреленного сердца. Затем поставили гроб на скамейки в холле, разожгли камин в столовой и уселись перед ним, оставив дверь открытой. Красные отблески пламени проникали в тесный, вечный дом покойника.

Женщина накрыла на стол, положив на него мясо, круг золотистого сыра и ковригу хлеба. После этого ее долго не было видно, слышно было только, как она ходит по дому. Наконец на посыпанном гравием дворе послышались ее шаги и конское ржание, и она вошла, одетая как для путешествия.

Рэндольф вскочил.

– Куда это вы собрались?

– К морю и на корабль, – ответила женщина и махнула в сторону холла. – Он мертв, а я свободна.

Ее лицо словно светилось.

Шагнув к ней, Рэндольф громко и резко спросил:

– Кто убил Думдорфа?

– Я его убила, – ответила женщина. – И это было справедливо!

– Справедливо? – эхом отозвался слуга закона. – Что вы хотите этим сказать?

Женщина пожала плечами и развела руками иностранным жестом.

– Я помню старого-престарого мужчину, сидевшего у залитой солнцем стены, помню маленькую девочку и человека, который пришел и долго разговаривал со стариком, пока девочка срывала желтые цветы и вплетала их в волосы. Наконец незнакомец подарил старику золотую цепочку и увел девочку.

Она всплеснула руками.

– О, это было справедливо – убить его! – Она подняла глаза со странной, жалкой улыбкой. – Старик, наверное, уже умер, но, может быть, я найду ту стену, освещенную солнцем, и желтые цветы в траве. Теперь я могу идти?

Закон искусства рассказчика таков, что он не рассказывает историю сам. Ее рассказывает слушатель. Рассказчик лишь подсказывает ему.

Рэндольф встал и начал расхаживать по комнате. Он сделался мировым судьей в те времена, когда эту должность, по английскому обычаю, занимали только крупные землевладельцы, и на нем лежали серьезные обязательства перед законом. Если он позволит себе вольно обращаться с буквой закона, как он заставит слабых и порочных уважать закон? Перед ним стояла женщина, признавшаяся в убийстве. Может ли он позволить ей уйти?

Эбнер неподвижно сидел у камина, опершись локтем на подлокотник кресла, подперев ладонью подбородок; свет и тени пересекали его лицо.

Рэндольф был тщеславным человеком, любителем покрасоваться, но он ни на кого не перекладывал свои обязанности.

Вскоре он остановился и посмотрел на женщину, бледную, увядшую, как узник, вырвавшийся на солнце из легендарных подземелий. Свет камина скользнул мимо нее к гробу, стоящему на скамьях в зале, и необъятное, непостижимое небесное правосудие победило в Рэндольфе законника.

– Да, – сказал он. – Уезжайте! В Вирджинии нет присяжных, которые осудили бы женщину за то, что она застрелила такого зверя.

Он вытянул руку, показывая на мертвеца.

Женщина сделала небольшой неловкий реверанс.

– Благодарю вас, сэр.

Затем она заколебалась и пролепетала:

– Но я не стреляла в него.

– Как не стреляли? – воскликнул Рэндольф. – Да у этого человека сердце изрешечено!

– Да, сэр, – просто, как ребенок, ответила она. – Я убила его, но я в него не стреляла.

Рэндольф сделал к ней два широких шага.

– Не стреляли? Как же тогда, во имя всего святого, вы убили Думдорфа?

Его громкий голос эхом отдался от стен.

– Я покажу вам, сэр.

С этими словами женщина вышла и вскоре вернулась с чем-то, завернутым в льняное полотенце. Она положила сверток на стол между буханкой хлеба и желтым сыром.

Рэндольф склонился над столом. Ловкие пальцы женщины сняли полотенце со смертоносного содержимого, и оно открылось взорам судьи. Это была маленькая грубая восковая фигурка – человечек с воткнутой в грудь иглой.

Рэндольф выпрямился с глубоким вздохом.

– Колдовство, клянусь всемогущим!

– Да, сэр, – отозвалась женщина детским голоском. – Я много раз пыталась убить его… О, сколько раз я произносила колдовские слова, которые помнила с детства, но никогда ничего не получалось. Но наконец я вылепила его из воска, вонзила иглу ему в сердце и быстро убила.

Даже Рэндольфу стало ясно как божий день, что эта женщина невиновна. Ее маленькое безобидное колдовство было лишь жалкой попыткой ребенка прикончить дракона. Он немного поколебался, прежде чем заговорить, но, будучи джентльменом, принял джентльменское решение. Если это поможет ребенку поверить в то, что ее колдовская безделушка убила чудовище, что ж, он не будет ее разубеждать.

– А теперь, сэр, я могу идти?

Рэндольф удивленно посмотрел на женщину.

– Разве вы не боитесь ночи, гор и долгой дороги?

– О нет, сэр, – просто ответила она. – Теперь добрый бог будет повсюду.

То было ужасное свидетельство против покойного – что странное полудитя верило, будто все зло в мире ушло вместе с ним и теперь, когда он умер, солнечный небесный свет заполнит каждый уголок.

Ни один из мужчин не захотел разрушить эту веру, и они позволили женщине уехать. Вскоре должен был наступить рассвет, и дорога через горы к Чесапику была открыта.

Рэндольф помог ей сесть в седло, после чего вернулся к камину и уселся в кресло. Некоторое время он лениво постукивал по каминной решетке железной кочергой, потом заговорил:

– Таких странных дел в моей жизни еще не бывало. Безумный старый проповедник думает, что убил Думдорфа небесным огнем, как Илия Фесвитянин; женщина-полудитя думает, что убила его с помощью средневековой магии… И оба они так же невиновны в его смерти, как и я сам. И все же, клянусь небесами, зверь мертв!

Он побарабанил кочергой по камину, перебирая ее пальцами.

– Кто-то все же застрелил Думдорфа. Но кто? И как убийца попал в закрытую комнату и вышел из нее? Тот, кто прикончил Думдорфа, должен был как-то войти. Так как же он все-таки проник в комнату?

Он как будто размышлял вслух, но мой дядя, сидевший у камина, ответил:

– Через окно.

– Через окно! – отозвался Рэндольф. – Да ведь ты сам показал мне, что окно не открывали, а пропасть под окном такая, что и муха не проползла бы по откосу. А теперь ты говоришь, что окно было открыто?

– Нет, его давным-давно не открывали.

Рэндольф встал.

– Эбнер, ты хочешь сказать, что убийца Думдорфа взобрался по отвесной стене и проник внутрь через закрытое окно, не потревожив ни пыли, ни паутины на оконной раме?!

Мой дядя посмотрел на Рэндольфа в упор.

– Убийца Думдорфа сделал даже больше. Он не только вскарабкался по откосу и проник внутрь через закрытое окно, но и выбрался через закрытое окно после убийства, не оставив после себя ни следа, не потревожив ни пылинки, ни нити паутины.

Рэндольф яростно выругался.

– Это невозможно! В нынешней Вирджинии людей не убивают черной магией или божьим проклятием!

– Черной магией – нет, – ответил мой дядя Эбнер, – но божьим проклятием – да. Думаю, так все и произошло.

Рэндольф ударил кулаком правой рукой по ладони левой.

– Клянусь всемогущим! Хотел бы я посмотреть на убийцу, который смог бы совершить такое, будь то бес из преисподней или ангел с небес.

– Очень хорошо, – невозмутимо ответил Эбнер. – Когда завтра он вернется, я покажу тебе убийцу Думдорфа.

На рассвете они вырыли могилу и похоронили мертвеца у подножия горы, среди персиковых деревьев. Был уже полдень, когда они завершили работу, и мой дядя, бросив лопату, посмотрел на солнце.

– Пойдем, Рэндольф, устроим засаду на убийцу. Он уже на пути сюда.

То была странная засада. Когда они снова вошли в комнату, где умер Думдорф, Эбнер запер дверь на засов, зарядил охотничье ружье и аккуратно поставил его обратно на козлы у стены. После чего сделал еще одну удивительную вещь: взял окровавленное пальто, которое они сняли с покойника, готовясь предать тело земле, засунул в пальто подушку и положил на кушетку ровно на то место, где раньше спал Думдорф.

Рэндольф изумленно наблюдал за всеми этими действиями, а Эбнер, трудясь, приговаривал:

– Послушай, Рэндольф… Мы перехитрим убийцу… Поймаем его на месте преступления.

Закончив приготовления, он подошел и взял озадаченного судью за руку.

– Смотри! Убийца крадется по стене!

Рэндольф прислушался – но ничего не услышал, присмотрелся – но ничего и не увидел. Только солнечный луч проникал в комнату.

Рука Эбнера крепче сжала плечо судьи.

– Он здесь! Смотри! – И мой дядя показал на стену.

Проследив за движением вытянутого пальца, Рэндольф увидел крошечный блестящий диск света, медленно движущийся по стене к охотничьему ружью. Рука Эбнера сжала плечо товарища стальными тисками, а голос зазвенел, как металл, ударяющий о металл:

– Кто убивает мечом, от него и погибнет! Видишь бутылку, полную самогона Думдорфа? Видишь, как она фокусирует солнце? Теперь ты увидишь, Рэндольф, ответ на молитву Бронсона!

Крошечный диск света заиграл на пластине ружейного замка.

– А вот и небесный огонь!