– Итак, Гоул, вы думаете, что бог – это пугало?

– Я в это верю, – сказал Гоул.

– И вы берете все, что захотите?

– Да, – ответил Гоул.

– Что ж, я пришел попросить вас вернуть то, что вы взяли, и еще кое-что в качестве набежавших процентов.

Моя дядя вынул из кармана сложенный листок бумаги и протянул его через камин Гоулу.

Горбун взял листок, откинулся на спинку кресла, не торопясь развернул бумагу и так же неторопливо прочел.

– Дарственная, – сказал он, – на все эти земли… детям моего брата. Юридическая формулировка верна: «Настоящим дозволяю с соблюдением общих гарантий»… Хорошо сказано, Эбнер, но я не собираюсь «дозволять».

– Гоул, есть кое-какие причины, которые смогут вас убедить.

Горбун улыбнулся.

– Должно быть, это очень веские причины, если они могут заставить человека отказаться от его земель.

– Более чем веские, – сказал Эбнер. – Сперва я упомяну самую вескую.

– Давайте, – предложил Гоул, и его уродливое лицо озарилось весельем.

– Дело в том, – начал Эбнер, – что у вас нет наследников. Сын вашего брата уже мужчина; он должен жениться и вырастить детей, которые унаследуют эти земли. И поскольку он обязан сделать то, чего не можете вы, Гоул, он должен получить ваши владения и использовать их во благо.

– Очень веская причина, Эбнер, – кивнул горбун, – и ваши рассуждения делают вам честь, но я знаю довод получше.

– Какой же, Гоул? – спросил дядя Эбнер.

Горбун ухмыльнулся.

– Назовем его «мне так хочется»!

И, ударив толстой черной тростью себя по голенищу, он воскликнул:

– А теперь скажите, кто стоит за всем этим дурачеством?

– Я, – ответил Эбнер.

Густые брови горбуна поползли вверх. Он не был встревожен, но знал, что Эбнер не просто так отправился в путь.

– Эбнер, вы появились здесь не без причины. В чем же дело?

– У меня есть несколько причин, – ответил Эбнер, – и я назвал вам самую лучшую из них.

– Тогда остальные не стоят того, чтобы о них говорить, – заявил Гоул.

– Тут вы ошибаетесь, – возразил Эбнер. – Я сказал, что приведу вам самую вескую причину, а не самую убедительную… Подумайте о причине, о которой я уже сказал. В этом мире, Гоул, мы не получаем имущество в вечное пользование, а только арендуем его на определенный срок. И когда мы нарушаем условия аренды, ее срок истекает, и наши владения может принять другой человек.

Гоул не понял и насторожился.

– Я выполняю волю моего брата.

– Но мертвые не могут сохранять власть над вещами, – возразил Эбнер. – Не может быть иного владения, кроме прижизненного. И земли, и движимое имущество предназначены для того, чтобы ими пользовались те, кто приходит следом. Нужды живых берут верх над замыслами мертвых.

Гоул внимательно наблюдал за Эбнером. Он знал, что тот еще не приступил к самому главному, но невозмутимо встретил отклонение от темы. Сцепив большие волосатые пальцы, горбун заговорил с видом судьи:

– Такие доводы беспочвенны. Правят мертвые. Посмотрите, как их воля влияет на нас! Кто издавал наши законы? Мертвые! Кто создал обычаи, которым мы подчиняемся и которые регулируют нашу жизнь? Мертвые! А права на земли – разве не мертвые их придумали? Когда землемер проводит линию, он начинает с угла, установленного мертвецами; когда кто-то обращается в суд по какому-либо вопросу, судья просматривает свои записи, пока не выяснит, как схожий случай когда-то уладили мертвецы, – и следует их примеру. Писатели, когда хотят придать вес и авторитет своему мнению, цитируют умерших. А ораторы и все, кто проповедует и читает лекции, разве они не повторяют то и дело слова, произнесённые умершими? Да что говорить, старина! Наши жизни текут по руслам, прочерченным ногтями покойников!

Он встал и, глядя на Эбнера, сказал:

– Я подчиняюсь тому, что написал в завещании мой брат. Вы видели эту бумагу, Эбнер?

– Подлинник не читал, – ответил мой дядя, – но прочитал копию в окружной книге регистрации. Он завещал земли вам.

Горбун подошел к стоявшему у стены старому секретеру, открыл его, достал завещание и пачку писем и принес их к огню. Положив письма на стол, он протянул завещание Эбнеру, тот взял бумагу и прочел.

– Вам знаком почерк моего брата? – спросил Гоул.

– Знаком, – ответил Эбнер.

– Тогда вы понимаете, что именно он написал это завещание.

– Да, он, – кивнул дядя Эбнер. – Написано рукой Еноха. Но завещание помечено датой за месяц до того, как ваш брат сюда приехал.

– Да, оно было написано не здесь. Брат прислал мне его по почте. Смотрите, вот конверт, в котором оно пришло, с почтовым штемпелем, датированным тем же днем.

Дядя Эбнер взял конверт и сравнил дату.

– День тот самый, – проговорил он, – и адрес написан рукой Еноха.

– Так и есть, – сказал Гоул. – Когда брат поставил свою подпись под завещанием, тогда же надписал и конверт. Он сам мне об этом рассказал.

Горбун втянул щеки и опустил глаза.

– О да, брат меня любил!

– Должно быть, очень сильно любил, – заметил дядя Эбнер, – раз лишил наследства свою плоть и кровь.

– А разве я не его плоть и кровь? – воскликнул горбун. – Во мне течет чистая кровь моего брата, а в его детях она разбавлена. Разве не должен человек любить прежде всего свою собственную кровь?

– Любовь! – эхом отозвался Эбнер. – Вы произносите это слово, Гоул, но понимаете ли вы его смысл?

– Понимаю, – сказал Гоул, – потому что оно привязало моего брата ко мне.

– А вас привязало к нему?

Я увидел, как бледные веки горбуна опустились, а лицо вытянулось.

– Мы были похожи на Давида и Ионафана, – заявил он. – Я отдал бы свою правую руку за Еноха, а он умер бы за меня.

– Он и умер! – воскликнул Эбнер.

Я увидел, как горбун вздрогнул и, чтобы это скрыть, наклонился и засунул ствол яблони чуть дальше в камин. Взметнулось облако искр. Порыв ветра распахнул незакрепленную створку окна у нас за спиной и потряс ее, как будто некто, оставленный снаружи, в гневе ломился в дом. Когда горбун выпрямился, Эбнер продолжал:

– Если вы так любили своего брата, вы окажете ему эту услугу – подпишете документ.

– Но, Эбнер, – возразил Гоул, – не такова была воля брата. По закону его дети получат наследство после моей смерти. Неужели они не могут подождать?

– А вы подождали? – спросил Эбнер.

Горбун вскинул голову.

– Эбнер, что вы хотите этим сказать?

Он впился взглядом в лицо моего дяди в поисках ответа, но не нашел – лицо Эбнера было строгим и спокойным.

– Я хочу сказать, что один человек не должен быть заинтересован в смерти другого.

– К чему вы клоните? – спросил Гоул.

– К тому, что у кого-то может возникнуть искушение вмешаться в провидение божье и выполнить работу господа за него.

Гоул истолковал этот намек в свою пользу.

– Вы имеете в виду, что дети брата могут пожелать моей смерти?

Ответ дяди Эбнера меня поразил.

– Да, именно это я и имею в виду.

– Старина, вы меня смешите! – вскричал горбун.

– Смейтесь сколько угодно, но я уверен, что ваши племянники не будут смотреть на дело так, как смотрим мы.

– Кто это «мы»? – спросил Гоул.

– Мой брат Руфус, Элнатан Стоун и я.

– Итак, – сказал горбун, – вы, джентльмены, придумали, как спасти мне жизнь. Я вам крайне признателен. – Он отвесил нелепый, издевательский поклон. – И как же вы намереваетесь ее спасти?

– Убедив вас подписать документ, – ответил Эбнер.

– Благодарю! – воскликнул горбун. – Но мне не хочется спасать свою жизнь таким образом.

Я думал, что дядя Эбнер даст какой-нибудь резкий ответ, но вместо этого он заговорил медленно и даже неуверенно:

– Другого выхода нет. Мы решили, что позорное клеймо вашей смерти, опороченное имя семьи и весь этот скандал в конечном итоге причинят детям больше вреда, чем потеря поместья, если вы останетесь в живых. Но мне ясно, что дети будут другого мнения. И мы обязаны будем им это объяснить, если вы не подпишете документ. Ни мой брат Руфус, ни Элнатан Стоун, ни я не вправе решать такой вопрос.

– Какой вопрос? – спросил Гоул.

– Жить вам или умереть, – ответил Эбнер.

Лицо горбуна стало суровым и решительным. Он сел в кресло, поставил трость между колен и посмотрел моему дяде в глаза.

– Эбнер, – сказал он, – вы говорите какими-то загадками… Скажите прямо – вы думаете, что я подделал завещание?

– Нет, я так не думаю, – ответил Эбнер.

– И ни один человек не подумал бы так! – воскликнул горбун. – Оно написано рукой моего брата, каждое слово, а кроме того, в моем доме нет ни чернил, ни бумаги. Я веду подсчеты на грифельной доске, а когда мне надо кому-то что-то сказать, просто еду и говорю.

– И все же за день до смерти брата вы купили у почтмейстера несколько листов писчей бумаги.

– Купил, – согласился Гоул, – как раз для брата. Енох хотел сделать кое-какие расчеты карандашом. У меня есть бумага с этими цифрами.

Он встал, подошел к столу и принес несколько листов.

– И все же, – сказал дядя Эбнер, – его завещание написано на листе писчей бумаги.

– А почему бы и нет? – спросил Гоул. – Разве она не продается в каждом магазине Мексики?

То была чистая правда, и Эбнер забарабанил пальцами по столу.

– Что ж, – сказал Гоул, – мы опровергли одно подозрение, взглянув ему прямо в лицо; давайте опровергнем другое. Что такое вы увидели в смерти моего брата, что заставило вас призадуматься?

– Почему он решил покончить с собой в вашем доме? – спросил Эбнер.

– Я не знаю.

– Вот что я скажу – мы нашли на теле вашего брата кровавый отпечаток руки.

– И все? Больше вы ничего не нашли?

– Больше ничего, – сказал Эбнер.

– Ну и ну! – вскричал Гоул. – По-вашему, это доказывает, что я его убил? Позвольте мне ответить на ваши мерзкие подозрения. Разве руки моего брата не были измазаны его кровью и разве на постели не осталось отпечатков его пальцев там, где он цеплялся за нее в предсмертных судорогах?

– Так все и было.

– А увидели ли вы в кровавом следе то, что позволило вам определить, что он сделан определенной рукой… – Горбун растопырил пальцы. – Например, моей рукой?

– Нет, – ответил дядя Эбнер.

По лицу Гоула я понял, что он торжествует. Теперь он узнал все, что было известно Эбнеру, и больше его не боялся. Против горбуна не имелось никаких улик, даже я это понимал.

– А теперь убирайтесь из моего дома! – закричал он. – Я больше не желаю с вами разговаривать. Убирайтесь!

Эбнер не пошевелился. Последние пять минут он что-то делал, но я не мог разглядеть, что именно, потому что он сидел ко мне спиной. Теперь он встал, подошел к столу, стоящему сбоку от кресла Гоула, и я увидел, чем дядя занимался. Он затачивал гусиное перо! Дядя Эбнер положил перо на стол, рядом поставил чернильницу, развернул принесенный с собой документ, обмакнул перо в чернила и протянул Гоулу.

– Подпишите здесь!

Горбун с проклятием вскочил на ноги.

– Убирайтесь со своей проклятой бумагой! – закричал он.

Эбнер не пошевелился.

– После того, как вы подпишете.

– Подпишу? – воскликнул горбун. – Да скорее я увижу вас, вашего брата Руфуса, Элнатана Стоуна и всю вашу компанию в аду!

– Гоул, – сказал Эбнер, – вы наверняка увидите всех, кого можно увидеть в аду!

По поведению дяди я понял, что дело движется к развязке. Он схватил завещание и конверт, которые Гоул вынул из своего секретера, и протянул горбуну.