– Значит, он растворился в воздухе, в котором пахло серой? – усмехнулся Дикс.

– И не в воздухе, – покачал головой дядя Эбнер.

– Значит, его поглотил огонь, распаленный жрецами Ваала?

– И не огонь.

Лицо Дикса снова стало невозмутимым; эта пикировка вернула ему самообладание, утраченное было с появлением Эбнера.

– Все это глупая болтовня, – сказал он. – Если я убил Алкира, куда я девал тело? И лошадь! Что я смог бы поделать с лошадью? Помни, ни один человек не видел коня Алкира, как и самого Алкира – по той простой причине, что мой партнер уехал верхом с холмов. А теперь послушай, Эбнер, ты задал мне очень много вопросов. Я задам тебе всего один. Что говорят тебе твои маленькие умозаключения – я сделал все сам или кто-то мне помог?

– Дикс, по моему личному убеждению, у тебя не было сообщника.

– Тогда как я смог унести лошадь? Алкира я еще смог бы унести, но его лошадь весила тысячу триста фунтов!

– Дикс, – сказал мой дядя, – никто тебе в этом не помогал, но были люди, которые помогли тебе это скрыть.

– Да ты совсем спятил! – воскликнул Дикс. – Кому я мог доверить такую работу, я тебя спрашиваю? Есть ли у меня арендатор, который не проболтался бы о таком дельце, перебравшись на другое место или выпив кварту сидра? Где же люди, которые мне помогли?

– Они мертвы уже пятьдесят лет.

Я услышал смех Дикса, и его злобное лицо осветилось, будто за ним горела свеча. По правде говоря, я подумал, что он заткнул дядю Эбнера за пояс.

– Во имя неба! – воскликнул Дикс. – С такими доказательствами я просто дивлюсь, как ты до сих пор не отправил меня на виселицу.

– А тебя следовало бы повесить, – кивнул мой дядя.

– Что ж, иди к шерифу и не забудь изложить ему свои маленькие изящные умозаключения. Расскажи, как, осмотрев лошадиную тропу и место, где был зарезан теленок, ты пришел к выводу, что Алкира убили, а чтобы объяснить исчезновение трупа и лошадь, назначил мне в сообщники людей, которые гнили в могилах еще до моего рождения. И посмотрим, что шериф тебе ответит!

Дядя Эбнер не обратил внимания на эти легкомысленные речи. Он достал из кармана свои большие серебряные часы, нажал на крышку и взглянул на циферблат. Затем заговорил все тем же глубоким, ровным голосом:

– Дикс, уже почти полночь. Через час ты должен быть в пути, а мне надо сказать тебе еще кое-что. Слушай! Я знал, что убийство произошло накануне, потому что в ту ночь, когда я встретил Алкира, шел дождь, а землю муравейника потревожили уже после дождя. Больше того, земля замерзла, значит, с тех пор, как ею засыпали кровь, прошла ночь. И я понял, что на лошади ехал Алкир, потому что рядом с тропинкой, рядом с обрубленными ветками, лежал мой нож, выпавший из его руки. Все это я выяснил минут за пятнадцать; на остальное ушло чуть больше времени. Я ехал по отпечаткам лошадиных копыт, пока они не исчезли в небольшой долине внизу. Пока лошадь бежала, за ней легко было проследить, потому что она взрывала копытами дерн, но когда она остановилась, я потерял след. По долине протекала небольшая речушка, и я, начав от леса, медленно поехал по течению вверх, чтобы поискать место, где лошадь перешла через реку. Наконец я нашел конский след… А рядом – след человека, означавший, что ты поймал лошадь и увел ее. Но куда? Наверху, за старым фруктовым садом, когда-то стоял дом, которым не занимались уже лет сто. Дом сгнил, а сад превратился в пастбище. Я объехал склон холма и, наконец, оказался в этом фруктовом саду. В нескольких шагах от того места, где раньше стоял дом, лежал большой плоский замшелый камень. Присмотревшись, я заметил, что мох по краям камня сорван, а потом заметил и то, что дерн вокруг камня потревожен. Я наклонился и поднял немного нового дерна. Земля под ним была пропитана… красным. Дикс, с твоей стороны было умно засыпать окровавленную землю – это заняло совсем немного времени и надежно скрыло место, где ты убил лошадь. Но с твоей стороны было глупо забыть, что мох по краям большого плоского камня восстановить невозможно.

– Эбнер! – закричал Дикс. – Хватит!

Я увидел, что по его лицу градом катится пот. Дикс трясся, словно замешивал тесто для хлеба, и дрожал от ужасного холода.

Дядя Эбнер на мгновение замолчал, потом зашел с другой стороны.

– Дважды ангел господень представал передо мной, а я его не узнавал. Но в третий раз я все понял. Не вой ветра и не голос многоводья оповещает нас о присутствии ангела. Тот израильтянин получил только одно знамение, когда его ослица отказалась идти дальше.^[7] Я же получал такое знамение дважды, и когда сегодня вечером Маркс порвал стремя перед моим домом, окликнул меня и попросил нож, чтобы починить стремя, я все понял и пришел!

Полено, которое бросил в очаг дядя Эбнер, догорело дотла, и огонь осел в груде тлеющих углей; комната наполнилась прежним тусклым красным светом. Дикс поднялся на ноги и стоял, корчась, перед камином, протягивая к нему руки, чувствуя, как холод пробирает его до костей. Я почуял запах горелого.

Мой дядя тоже встал. Когда он заговорил, его голос как будто был не просто звуком, но имел размеры и вес.

– Дикс, ты сам ограбил скотоводов и выбил Алкира выстрелом из седла; и ты собирался убить ребенка!

Я увидел, как дядя Эбнер начал поднимать руку, но вдруг застыл. Он стоял, уставившись на что-то у стены. Я вгляделся туда же, но ничего там не увидел. Дядя Эбнер смотрел куда-то сквозь стену, как будто ее отодвинули.

И все это время Дикс дрожал от адского холода, корчился у камина и жался к очагу. Потом он упал навзничь тем самым Диксом, которого я знал: лицо его обмякло, взгляд стал вороватым и полным ужаса.

Его слабый стон встряхнул Эбнера. Дядя поднял руку, с силой провел ладонью по лицу и посмотрел на существо, съежившееся, охваченное страхом.

– Дикс, – сказал он, – Алкир был праведным человеком и спит в заброшенном колодце под своей лошадью так же спокойно, как спал бы на церковном дворе. Мою руку удержали, ты можешь уехать. Мне отмщение, и аз воздам, говорит господь.

– Но куда же мне идти, Эбнер? – завопило существо. – У меня нет денег, и мне холодно.

Дядя Эбнер достал свой кожаный бумажник и швырнул его в сторону двери.

– Вот деньги, сто долларов, и вот мое пальто. Иди! Но если я найду тебя завтра в горах или если вообще где-нибудь тебя найду, предупреждаю именем живого бога: я вычеркну тебя из списка живых!

Я увидел, как отвратительная тварь, скорчившись, надела пальто Эбнера, схватила бумажник и выскользнула за дверь; мгновение спустя раздался конский топот.

Тогда я снова забрался на постель, покрытую телячьей шкурой.

Когда на рассвете я спустился вниз, мой дядя Эбнер читал, сидя у камина.

4. По воле случая

Был последний день окружной ярмарки, и мы с моим дядей Эбнером, стоя с краю толпы, наблюдали за представлением. На возвышении перед маленьким домиком на колесах застыла, раскинув руки, девушка в цыганском наряде, а старик, взгромоздившийся на стул среди толпы, метал в нее длинные ножи. Клинки, втыкаясь в стену фургона, окружали ее стальной оградой. Девушка была очень юной, почти ребенком, а старик, несмотря на свой возраст, – крепким и сильным. Деревянные башмаки, поношенные брюки из фиолетового бархата, белая блуза с открытым воротом и красный кушак составляли весь его наряд.

Изумительное мастерство старика завораживало меня. Казалось, он все время смотрел на людей, проходивших между ним и фургоном, и все же нож пролетал в волоске от девушки, совсем ее не задев.

Но пока мое внимание было сосредоточено на старике со связкой ножей, Эбнер смотрел на девушку, изучая ее лицо странным пристальным взглядом. Иногда он поднимал голову и, прищурившись, рассеянно оглядывал толпу, словно пытаясь вспомнить то, что от него ускользало, а потом снова начинал вглядываться в юное лицо, обрамленное копной темных локонов и ножами, подрагивавшими в тополиной доске.

Тут к нам подошел мой отец и спросил:

– Вы не видели Блэкфорда? Я везде его ищу.

– Не видели, – ответил Эбнер. – Но, по-моему, он должен быть здесь. Он такого веселья не пропускает.

– Вчера вечером я отправил ему деньги за скот, – продолжал отец, – и хочу знать, получил ли он их.

Услышав это, дядя Эбнер вспылил:

– Ты вечно рискуешь, связываясь с этим негодяем, Руфус, и однажды останешься без денег. Он уже заложил свои земли.

– Что ж, – от души рассмеялся отец, – если меня и ограбят, то не сегодня. У меня есть письмо Блэкфорда за его подписью, которое служит гарантией нашей сделки.

И он достал из кармана конверт и протянул брату.

Мой дядя прочитал письмо от начала и до конца. Его большие пальцы крепче сжали листок, он внимательно перечитал еще раз, и еще, и еще, прищурив глаза и выпятив челюсть. Наконец, посмотрел моему отцу в лицо и заявил:

– Это писал не Блэкфорд!

– Что значит «писал не Блэкфорд»? – воскликнул отец. – Ты что, старина? Я знаю почерк глухонемого, как свой собственный. Знаю каждую строчку и изгиб его букв, каждую закорючку его подписи.

Но дядя упрямо покачал головой.

Отец начал злиться.

– Чепуха! Я могу назвать сотню человек, которые поклянутся, что Блэкфорду принадлежит каждый росчерк пера в письме, даже если он будет отрицать это, беря в свидетели Моисея и пророков.

Эбнер пристально посмотрел на брата.

– Твоя правда, Руфус, письмо написано идеально. Нет ни одной буквы, ни одной линии, ни одного росчерка пера, которые отличались бы от почерка Блэкфорда, и каждый пастух в горах поклянется на Библии, что бумагу написал именно глухонемой. Сам Блэкфорд не сможет отличить почерк от своего собственного, да и никто из ныне живущих не сможет; и все же он этого не писал.

– Что ж, – сказал отец, – вон и Блэкфорд, давай спросим его.

Но они так его и не спросили.

Я увидел, как высокий человек с важным видом поднялся и пошел через толпу перед фургоном. И тут случилась нечто неожиданное. Стул, на котором стоял метатель ножей, сломался, старик потерял равновесие, и длинный нож в его руке, устремившись вниз, пронзил тело глухонемого, как кусок сыра. Когда Блэкфорда подняли, тот был мертв: клинок воткнулся ему между лопаток, войдя в окровавленное пальто по самую рукоять.

Люди отнесли тело в сельскохозяйственный павильон, где хранились призы – яблоки и тыквы, нашли сквайра Рэндольфа возле загонов для скота и доставили старика на его суд.

Рэндольф вошел, как всегда отпуская громогласные замечания, и уселся с таким видом, словно был судьей всего мира. Он выслушал показания свидетелей; каждый из них уверял, что трагедия произошла по чистой случайности. Но от такой случайности бросало в дрожь. Все произошло быстро, непредвиденно и смертоносно, как божье возмездие в Книге Царств. Один из нас, ничего не подозревая, шел среди своих товарищей – и вдруг был сражен наповал. Ужасало то, что именно Блэкфорду пришлось умереть, словно по велению свыше. Это заставило всех понизить голос до шепота – мы чувствовали, насколько беззащитен человек и как мало от него зависит.

Надо сказать, что случившееся соответствовало нашим строгим библейским воззрениям. Священники поминали Блэкфорда со всех кафедр, приводя его в качестве дурного примера и предостережения другим. Глухонемой вел распутную жизнь. Перегонщик скота, он много знал о мерзостях, упоминавшихся в псалмах, и был парией не только из-за своего физического недостатка. Блэкфорд не имел ни жены, ни детей, ни каких-либо родственников. Все добропорядочные женщины в горах предрекали ему злую участь. Проповедники говорили, что ему суждено умереть не своей смертью и отправиться в ад; и в то осеннее утро, когда мир был подобен Эдему, глухонемой и вправду умер не своей смертью.