Тишина. Ольга осторожно достала ключи, стараясь, чтобы металл не звякнул о металл. Ноги гудели после ночи на высоких каблуках. Девушка медленно вставила ключ в замочную скважину, поворачивая его с микроскопическими паузами на каждом щелчке механизма.

Половицы под ногами предательски скрипнули. Ольга замерла, прислушиваясь. В этот ранний час каждый звук казался оглушительным. За стенами соседних квартир люди наверняка замирали, вслушиваясь в звуки на площадке, определяя по походке, кто идёт, строя догадки, где жиличка была всю ночь.

Замок наконец поддался. Ольга осторожно потянула дверь на себя, морщась от тихого, но неизбежного скрипа петель.

Прихожая-кухня встретила тусклым светом – единственная лампочка над умывальником горела вполнакала, оставляя углы квадратного помещения в полумраке. Ольга осторожно прикрыла за собой входную дверь и замерла, вслушиваясь в дыхание квартиры.

Из-за двери слева доносилось приглушённое похрапывание – Геннадий, инженер с завода, ещё спал. Комната напротив молчала – Лида, жена инженера, уже ушла на первую смену. Возле умывальника мелькнула тень – Алла Георгиевна, мать Лёвы, с шипением выключала чайник.

Ольга прижалась к стене, надеясь проскользнуть незамеченной к своей комнате в дальнем углу. Половицы под ногами предательски заскрипели. Девушка замерла, закусив губу. Три года в этой квартире научили, что пятая доска от окна всегда выдаёт, а у двери Лёвы нужно ступать только по самому краю.

Запах подгоревшей каши смешивался с ароматом дешёвого одеколона, которым Геннадий щедро поливался каждое утро, и сыростью от развешенного над умывальником белья. Ольга сделала ещё два осторожных шага.

Наконец добралась до своей двери. Достала ключ, зажав в ладони остальные, чтобы не звенели, и вставила в замок. Два оборота – и девушка толкнула дверь внутрь, проскальзывая в свою комнату.

Комната встретила прохладой и полумраком. Здесь всегда было холоднее, чем в остальной квартире – старая батарея под окном грела еле-еле, и в сильные морозы Ольге приходилось спать в шерстяных носках и свитере. Но сейчас прохлада казалась благословением после душной атмосферы автомобиля.

Ольга проскользнула внутрь и тихо закрыла за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как финальный аккорд, отделяющий от внешнего мира. Девушка прислонилась спиной к двери и на мгновение закрыла глаза, позволяя себе наконец выдохнуть. Здесь она была в безопасности. Здесь могла быть собой – или тем, что от неё осталось.

Комната была маленькой – около четырнадцати квадратных метров, но для Москвы и это считалось роскошью. Особенно для одинокой молодой женщины. Ольга получила жильё после смерти матери, и каждый угол здесь хранил воспоминания о ней.

У окна стоял старый письменный стол, на котором аккуратными стопками были сложены сценарии и тетради с ролями. Рядом – узкая кровать с панцирной сеткой, покрытая лоскутным одеялом, которое мать сшила ещё до войны. У противоположной стены – комод с треснувшим зеркалом, служивший одновременно туалетным столиком и гардеробом. На стене – репродукция Шишкина и афиша театра Вахтангова, где Ольга играла маленькую роль в новой постановке.

В этой комнате не было ничего от мира, в котором она провела ночь. Никаких следов роскоши дачи Кривошеина, никаких напоминаний о «гетерах» в белых простынях, никаких отголосков громкого смеха пьяных мужчин. Здесь был настоящий мир Ольги – скромный, чистый, безопасный.

Девушка отошла от двери и сделала несколько шагов к центру комнаты. Сняла пальто, аккуратно повесила на вешалку. Разулась, поставив туфли под комод. Подошла к окну и немного отодвинула занавеску, глядя на просыпающийся двор. Дворник уже расчищал дорожки, а первые жильцы спешили на работу, пряча носы в воротники пальто.

Взгляд скользнул по столу, где лежал раскрытый сценарий новой пьесы. Маленькая роль второго плана – горничная, всего несколько реплик. Но для этой роли не нужно было раздеваться перед Кривошеиным и гостями, не нужно было изображать древнегреческую гетеру, не нужно было терпеть прикосновения профессора Елдашкина. Для этой роли нужно было только выучить текст и выйти на сцену.

Ольга подошла к комоду и посмотрела на себя в треснувшее зеркало. Из зеркала глянуло бледное лицо с тенями под глазами, припухшими губами и растрепавшейся причёской. Девушка не узнавала эту женщину – не актрису Ольгу Литарину, подающую надежды выпускницу театрального, а испуганную, уставшую девушку с потухшим взглядом.

Вдруг вспомнилась Алина – дрожащая рука на дверной ручке, шёпот: «А если мамы там нет? Что мне делать?» И внезапная острая жалость кольнула сердце. Что, если Елену Андреевну действительно арестуют? Что, если Алина останется совсем одна, без всякой защиты от Кривошеина, Александрова и всех остальных?

Ольга отвернулась от зеркала, не в силах больше смотреть на своё отражение. Прошла к кровати и тяжело опустилась на неё, чувствуя, как пружины скрипят под весом тела. Усталость навалилась с новой силой, словно тяжёлое одеяло, накрывающее с головой.

За окном новый день вступал в свои права. День, в котором нужно было идти на репетицию, улыбаться коллегам, делать вид, что всё в порядке. День, в котором, возможно, раздастся телефонный звонок от Алины – с хорошими или страшными новостями. День, который мог принести новое приглашение на «литературный вечер» у Кривошеина.

Девушка закрыла глаза, пытаясь отогнать все эти мысли. Сейчас хотелось только одного – забыться хоть ненадолго. Забыть прошедшую ночь, забыть страх в глазах Алины, забыть холодные пальцы профессора Елдашкина, забыть запах дорогого коньяка и сигар.

Она легла, не раздеваясь, только скинув туфли, и натянула на себя одеяло. Тело ныло от усталости, но сон не шёл. Перед глазами стояли образы прошедшей ночи – белые простыни-туники, хрустальные бокалы с коньяком, испуганное лицо Елены Андреевны, когда мать Алины уводили сотрудники КГБ.

Ольга лежала в своей маленькой комнате в коммунальной квартире, и мир за дверью казался одновременно пугающим и спасительным в своей обыденности. Девушка слышала, как просыпается квартира – хлопают двери, шумит вода в трубах, гремит посуда на кухне. Жизнь продолжалась своим чередом, и Ольге предстояло найти в себе силы продолжать вместе с ней.

Глава 2

Шаги Алины гулко отдавались в пустом коридоре коммунальной квартиры, и одиночное эхо сразу встревожило её – обычно в это время мать уже была на кухне, разогревая остатки вчерашнего на завтрак. Девушка замедлила шаг, прислушиваясь, но вместо знакомых звуков – шелеста страниц, тихого бормотания радиоточки, стука чашки о блюдце – её встретила тишина, плотная и тяжёлая.

– Мама? – позвала Алина, и голос прозвучал неестественно звонко в пустой квартире.

Никто не ответил. Девушка сняла тяжёлые зимние ботинки, поставив их аккуратно на газету у порога – привычка, вбитая матерью с детства. Крашеные деревянные половицы в прихожей были вытерты до светлых проплешин возле порога, а на стене висело треснувшее зеркало в деревянной раме, потемневшее по углам от времени. Алина бросила мимолётный взгляд на своё отражение – бледное лицо с заострившимися от постоянных репетиций чертами, тёмные волосы, туго собранные в пучок. Она машинально поправила воротник форменного платья балетного училища и прошла дальше.

Комната – семнадцать квадратных метров, отвоёванных матерью ещё в сорок восьмом, благодаря должности в райкоме – встретила девушку полумраком и запахами старого дерева, дешёвой бумаги и едва уловимым ароматом маминых духов «Красная Москва», которыми та пользовалась только по большим праздникам и особым случаям.

Что-то было не так. На столе у окна стоял остывший чай с тонкой плёнкой на поверхности – мать никогда не оставляла недопитую чашку. Рядом лежала раскрытая «Правда», сложенная точно на середине статьи о новых достижениях советских колхозников. Карандаш Елены Морозовой, обгрызенный с одного конца (дурная привычка, за которую она всегда стыдилась), был зажат между страницами. Слева от газеты – стопка бумаг, аккуратно выровненная по краям.

Алина подошла к столу. Движения её были экономными и точными, как на сцене. Она прикоснулась к чашке – едва тёплая. Мать ушла не больше часа назад. Это было странно. Елена никогда не покидала дом в такое время, если только не было срочного вызова в райком.

Взгляд девушки упал на верхний лист бумаги. Почерк матери – резкий, с сильным нажимом, буквы выведены с почти военной точностью – сразу бросался в глаза. «В Прокуратуру РСФСР» – гласила шапка документа, выведенная особенно тщательно.

Сердце Алины дрогнуло. Она медленно опустилась на стул и притянула бумаги к себе. Руки предательски задрожали, когда девушка начала читать.

«Настоящим заявляю о преступных деяниях гражданина Кривошеина Константина Кирилловича, занимающего пост драматурга Комитета по делам искусств. Используя служебное положение, вышеназванный гражданин вовлек мою дочь, Морозову Алину Петровну, ученицу Московского хореографического училища, в разврат…»

Алина почувствовала, как холод разливается по всему телу, начиная с кончиков пальцев. Каждое слово матери било, вытаскивая на свет то, что она старалась похоронить в самых тёмных уголках памяти.

«…организовал притон для высших партийных работников под видом культурных вечеров на своей даче в Валентиновке, где молодые талантливые артистки подвергаются систематическому сексуальному насилию. Среди пострадавших – моя дочь и другая молодая актриса, Литарина Ольга Михайловна…»

Буквы поплыли перед глазами. Алина вцепилась в край стола – длинные пальцы, привыкшие к строгим позициям на репетициях, побелели от напряжения. Имя Ольги, которую она знала лишь по коротким встречам в доме Кривошеина, теперь соединяло их в каком-то страшном сестринстве.

«…требую немедленного расследования и привлечения к уголовной ответственности не только Кривошеина К.К., но и министра культуры Александрова Г.Ф., который, несомненно, покрывает эту преступную деятельность…»

Девушка резко оторвала взгляд от бумаги. Министр культуры! Мать, обычно столь осторожная в выражениях и преданная партии, бросила вызов человеку из самых высоких эшелонов власти. Это было самоубийством.

Черновик заканчивался датой – сегодняшнее число – и подписью, выведенной с особым нажимом, так что перо местами прорвало бумагу.

Холод внутри Алины сменился жаром. Руки, привыкшие к точности и контролю, теперь дрожали так сильно, что бумаги зашуршали. Девушка быстро сложила их и огляделась, ища, куда спрятать. Взгляд упал на фотоальбом – старый, с выцветшей коленкоровой обложкой, хранящий историю семьи с довоенных лет. Алина вытащила его из стопки книг на этажерке и спрятала бумаги между пожелтевшими страницами.

Движения, несмотря на страх, оставались выверенными – годы у станка научили тело работать независимо от эмоций. Девушка аккуратно вернула альбом на место, постаравшись поставить его точно так же, как он стоял раньше. Затем подошла к окну и раздвинула тяжёлые, выцветшие шторы – подарок соседки на новоселье ещё в сорок восьмом.

Окна комнаты выходили во двор, тесно зажатый между корпусами дома. Январское утро едва пробивалось сквозь стекло – белесое, почти прозрачное. Из узкого прямоугольника неба сочился холодный свет, превращая сугробы между сараями в голубоватые тени. Иней на ветвях тополей искрился, будто кто-то развесил тончайшие серебряные нити. В нескольких окнах напротив уже горел свет – соседи собирались на работу. Где сейчас мать? И главное – знали ли в КГБ о её намерениях? Алина закрыла глаза, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Поверх страха всплыли воспоминания. Они всегда были с ней, спрятанные глубоко, под тугой повязкой страха, но сейчас, после прочитанного, прорвались с новой силой. Резкий запах одеколона Кривошеина, его влажные губы, шершавые руки на её теле – всё это снова стало реальным, будто впервые случилось вчера, а не два года назад.