Перед ним ровными рядами, как усталые солдаты, стоят двадцать деревянных парт. Внезапно я вижу нашу школу глазами этого новенького; наверное, все тут кажется ему ужасно странным. Старое колониальное здание, колокольня, гудение дорогого компьютера мистера Маклауда. Новенький ведь не знает, что истертые деревянные доски у нас под ногами были уложены руками моих предков и что развешенные в классе аппликации, изображающие одиннадцать гербов, – честь и гордость наших домов. Я смотрю на них, щурясь. Самый роскошный герб – поделка братьев Никерсонов. По центру аппликации вьется серая река; один ее берег покрыт кусками золота, другой – пеплом. Я уверена, что мать Эдмунда и Слоуна специально заказала сусальное золото, чтобы получилось как можно натуральнее. Кроме того, я почти уверена, что Энджи Никерсон мастерила этот герб сама.

Корделия Поуп, она же – сестра Эрика Поупа, которую я не люблю больше всех в классе, очень хорошо рисует, я вынуждена это признать. На ее гербе грубо порезанные полоски черного сланца образуют сложную геометрическую фигуру, которая изображает волну-убийцу. Абра Де Рош сделала часы, сложенные из частей человеческого тела; на гербе Вэна Граймса изображен ров, сделанный из скрученной бумаги и соли, – рядом с их домом действительно есть ров.

Самый последний герб в этом ряду, пристроившийся у задней двери, – мой. Это корявый набросок моего дома на черном фоне, а вокруг дома летают два призрака. Они нарисованы мелом и оттого слегка смазались. На гербе будто крупными буквами написано: «Вообще не старалась». Мистер Маклауд был очень недоволен и поставил мне тройку с минусом, за что пришлось расплатиться выходными дома с Джеффом. Как по мне, тройка с минусом – не так уж плохо, особенно если учесть, что я сооружала герб с утра пораньше из того, что нашлось в старых запасах рисовальных принадлежностей, которые валялись в комнате Гали.

Нора уносится вперед, а я ставлю рюкзак возле стола и автоматически провожу руками по фразе, вырезанной с его внутренней стороны: «Здесь была Айла». Фраза напоминает мне о том, что когда-то, давным-давно, моя мама тоже сидела в этом классе. Каждый раз, когда мне становится скучно на уроке – что случается довольно часто, – я обвожу надпись пальцами. Мне нравится представлять маму, полную задора, с каштановыми волосами, стянутыми в тугой конский хвост.

Такой она была до Шторма.

Я слышу вокруг шепот, отдающийся эхом в передней части класса. Девочки – и, кажется, некоторые мальчики – не в силах скрыть волнение по поводу нового ученика. Нора подлетает к ним и тут же вступает в разговор; никто и ничто не помешает ей участвовать в общем оживлении, и она не упустит ни минуты этого удовольствия.

И тут я замечаю его силуэт. Новенький сидит, скрючившись, за самой дальней партой в углу. Никто не сидел за ней с тех пор, как в Шторм 2012 года погиб Чарли Минтус. В этом же Шторме погиб и мой папа. Согнувшийся крючком парень с недоумением разглядывает гербы, явно гадая, куда его занесло. Он склоняет голову набок, и прядь черных волос падает ему на лицо, а у меня екает сердце. «Действительно симпатичный, – думаю я и тут же понимаю, что он с глубоким отвращением смотрит на мой герб. – Господи, герб и правда ужасный».

Выждав мгновение, решаю сесть возле новичка. Это очень смело и совсем не в моем духе, но я так хорошо знаю, что чувствует в этой школе человек, на которого все косятся. Стараясь не сверлить его взглядом, небрежно устраиваюсь за соседним столом, словно всегда там сижу, и слышу, как где-то впереди взвизгивает Нора. «Убью ее», – думаю я, но не успеваю поздороваться с новеньким – он меня опережает.

– Привет, – говорит он, и все вокруг замирает.

Томас Кэбот, май 1790 года

Я начинаю подозревать, что мы, акадийцы, неправильно поняли причину, по которой оказались здесь, на Уэймуте. Взаимная вражда, существовавшая между семьями, когда мы только прибыли сюда, была забыта во время потустороннего Шторма, но я вынужден с прискорбием сообщить, что и большинство людей погибло. Из сотен прибывших уцелело лишь одиннадцать семей. Все мы оказались пойманы этой ужасной сетью.

Пусть же добрый и великодушный Господь нашей прежней родины возьмет нас под свою защиту, ибо мы боимся, что попали во владения дьявола, и нет посредника между нами, который спасет нас.

Примечание Рида Маклауда: Это первое письменное упоминание о Шторме после прибытия акадийцев в 1790 году. Документ был обнаружен в бутылке из-под вина, которую откопали в земляном погребе Кэботов в 1862 году.

Глава вторая

– Привет, – говорит он.

Голос у него гораздо ниже, чем я себе представляла. Я оборачиваюсь, чтобы ответить вежливой улыбкой, но мгновенно забываю об этом, потому что… Боже. Он весь такой новенький и блестящий. Не знаю, правда ли он симпатичный, или мне так кажется просто потому, что я всю жизнь смотрела на одни и те же, уже не вызывающие ничего, кроме скуки, лица, но от него невозможно отвести взгляд. У парня заметно азиатское происхождение – оливковая кожа и густые волосы цвета воронова крыла, зачесанные с обеих сторон назад и приподнятые волной. Лицо у него красивое и грустное, с большим носом и высокими скулами. Он оставляет впечатление умного и крутого; похож на парней из фильмов, которые подмигивают героине через стол, уговаривают ее совершить какой-нибудь дерзкий поступок или вступить в секту. Глаза у него глубокого карего цвета, а вокруг запястья – довольно неуклюжая татуировка в виде черной ленты. Мне хочется провести по ней пальцем. На острове ни у кого нет татуировок. Парень распластался по парте, как одеяло, и смотрит прямо на меня.

Его губы изгибаются в полуулыбке, и я вдруг осознаю, что сама-то выгляжу далеко не круто – с нечесаной копной каштановых волос, в черной водолазке, подпирающей подбородок; в джинсах, заправленных в высокие резиновые сапоги. Откуда же мне было знать, что сегодня – единственный день в моей жизни, когда мне, возможно, будет не все равно, как я выгляжу. Нет, у меня мой стандартный вид «фанатка походов». А могла бы хоть попробовать придать себе крутости, чтобы не быть «девчонкой, вечно читающей на автобусной остановке», как выразился Эдмунд Никерсон.

Новенький подается вперед, одной рукой сжав край стола. Он так пристально на меня смотрит, что хочется уставиться в ответ или кинуться бежать. Не знаю, чего больше. Тут парень, видимо, понимает, что надо умерить пыл, и отклоняется назад.

– Интересно у вас тут… э-э-э… Школьное здание такое… И мне нравятся эти жутковатые пергаменты, они создают атмосферу.

Пока он говорит, я успеваю разглядеть меж его искривленных губ абсолютно ровные зубы. Поскольку я не отвечаю, он с трудом выдавливает неловкую улыбку, наверняка какую-нибудь двадцатую по счету за этот день.

«Скажи же ему что-нибудь, идиотка!»

– Я Майлз, – сообщает парень, преодолевая мое смущенное молчание, и протягивает мне руку.

После долгой паузы я ее пожимаю. Такой деловитый жест, но мне приятно прикосновение его теплых пальцев к моим, прохладным. Меня охватывает странное ощущение, и я поспешно отдергиваю руку.

– Я Мейбл из дома Беври. А вон тот… ураганчик – моя подруга Нора Гиллис. – Я показываю на Нору, и она, махнув рукой, прячется за тремя другими девочками. – И честное слово, она вообще-то нормальная. Почти всегда.

– Что это значит? Дом Беври? – спрашивает он.

«Господи, зачем я это сказала? Наверное, для обычного человека это звучит дико!»

– Э, м-м-м… извини. Это место, где я живу. Самый последний дом от моря.

Майлз кивает. Мне кажется, что он не понял, о чем я, но тут он выдает:

– Ну, тогда я, значит, Майлз из дома Кэботов. Я переехал сюда три дня назад, и… м-да… – Он умолкает, как бы намекая на то, как здесь все странно.

При звуках его имени у меня перед глазами закручивается вихрь. Кэбот. Господи, он произнес это так небрежно, как любое другое имя. Парень даже не догадывается, что значит быть Кэботом на нашем острове. Он не понимает, что его имя здесь самое почетное; что его дом стоит ближе всех к морю, на первой линии обороны острова. Вся власть на Уэймуте принадлежит Кэботам. Неудивительно, что школа прямо-таки гудит от возбуждения; наверное, все уже знают.

– То есть ты двоюродный брат или?.. – Я стараюсь говорить спокойно и безмятежно, хотя меня трясет от волнения.

В глазах Майлза появляется подозрительный влажный блеск, но он сразу резко отворачивается.

– Племянник. Моя мама, Грейс, выросла на вашем острове. Она… э-э… примерно месяц назад умерла от рака груди, а я очутился здесь, и это просто охренительно.

Он говорит с усмешкой, за которой пытается скрыть тоску. Грейс Кэбот, черт возьми! Моя мама когда-то с ней дружила, но на острове о Грейс никогда не упоминают. Здесь не говорят о тех, кто покинул Уэймут. Я до этой минуты и не вспоминала о существовании Грейс.

Майлз ищет другую тему, чтобы уйти от своего совсем недавнего горя. Мне хочется сказать ему: «Не переживай» – или еще какую-то чушь типа того, но я молчу. По собственному опыту знаю, что не стоит вмешиваться и пытаться заполнить паузу. Я умею ждать.

Через несколько секунд он берет себя в руки, в глазах больше нет слез.

– Мы жили в Сиэтле, мы с мамой вдвоем, но я узнал про Уэймут лишь пару недель назад. Оказалось, что здесь проживает мой дядя – ее брат, которого я видел один-единственный раз в жизни.

– Значит, Алистер Кэбот – твой дядя?

– Ага. Ты его знаешь?

Я смеюсь.

– Поверь мне, на этом острове все знают всех.

Существует вероятность, что Алистер Кэбот имел некоторое отношение к смерти моего отца, но сегодня я сохраню в себе эту боль, этот чертополох, медленно прорастающий в моем сердце.

Майлз Кэбот (!) не замечает, что у меня портится настроение.

– Других родственников, которые имели возможность взять меня к себе, не нашлось. Так сказал социальный работник. И, поверь, я их тоже искал. Но нас всегда было двое, я и мама. И поэтому меня отправили сюда на два года, до тех пор, пока не придет время поступать в колледж. – Он издает бессмысленный смешок; его профиль – сплошные острые углы, и, хотя Майлз не произносит этого вслух, мне совершенно очевидно, что он ненавидит это место. – На два года. Ну, проживу их как-нибудь, ведь правда? Слушай, можно спросить? Мейбл, да? У тебя работает мобильник? У меня здесь нет ни связи, ни интернета.

– На острове вообще нет связи, – качаю головой я. – Мобильные не работают, пока не перейдешь по мосту. Поэтому мы пользуемся рациями и обычными стационарными телефонами.

Он со стоном откидывает голову назад.

– Этот остров хренов…

Но мистер Маклауд, который явно слышал слова Майлза, не дает ему договорить. Он хмурит брови и громко откашливается.

– Кхм. Пожалуйста, рассаживайтесь по местам. Девочки, садитесь. Слоун, убирай комикс. – По напряженному голосу учителя я понимаю, что его раздражает общее возбуждение, вызванное Майлзом. – Я прекрасно понимаю, что у нас не каждый день появляются новые лица, поэтому хочу официально поприветствовать Майлза Кэбота. Добро пожаловать в наш класс.

Едва звучит фамилия «Кэбот», по классу разносится вздох, и все головы поворачиваются к Майлзу. Он нервно улыбается, но улыбка гаснет сама собой под пронзительными взглядами окружающих.

Мистер Маклауд, человек, безразличный к чувствам других, словно ничего не замечает.

– Добро пожаловать на Уэймут, Майлз! Прошло немало лет с тех пор, как у меня учился кто-то из Кэботов, и мне приятно вновь произносить эту фамилию.

Он гордо улыбается, а Майлзу, судя по его виду, хочется сползти со стула и умереть на месте.

Я заставляю себя отвернуться от него.

– А сейчас я попрошу каждого из вас взять свой экземпляр «Замка Отранто» и открыть на том месте, где мы остановились в прошлый раз. Может кто-нибудь напомнить мне, какая это страница?^[2]

Вверх тут же взлетает рука Корделии Поуп – она всегда отвечает первой.

– Мы остановились на тридцать второй странице, где Майкл приходит помочь Изабелле.

– Да, верно. Продолжим. Корделия, ты первая.