Мистер Маклауд прислоняется к старому пыльному органу, расположенному в начале класса; он всегда принимает эту позу перед тем, как с головой погрузиться в классику. Я представляю, как голос Корделии разносится за пределами класса, над каменистым берегом, а потом летит вниз, к Ужасу, затаившемуся под волнами. Возможно, они слышат ее. Возможно, они слушают все наши истории.

Майлз сидит, уставившись в книгу, и наверняка думает, что «с этими людьми что-то не так». Вообще-то он прав: и наш остров, и эта школа, и местные жители – все мы ненормальные. Тут я замечаю, что Брук Пеллетье, сидящая в другом конце класса, пожирает Майлза взглядом, накручивая на пальцы пряди своих тонких белокурых волос. Она с наслаждением вбирает в себя его восхитительную таинственность. «Ну, в чем-то мы абсолютно нормальные», – думаю я.

По большому счету, какое мне дело до этого новенького парня и его горя, его откровенного недоумения и потерянного взгляда. Господи, какие у него глаза. Нет, это определенно не мое дело, тем более что в классе найдутся девочки, которые так и рвутся сделать это своим делом. А мне меньше всего хочется привлечь к себе внимание, потому что, прижав к стенке меня, они прижмут и Гали, а этого не должно случиться.

Корделия всё читает:

– «Он был убежден, что не обретет счастья ни в чьем обществе, кроме общества той, что навсегда разделит с ним печаль, завладевшую его душою».

– Невероятно. – Мистер Маклауд, прикрыв глаза, раскачивается на каблуках. – Вау. Вы только вдумайтесь.

Позади него со стуком ходит маятник больших деревянных часов. Сверху на часах две резные лисицы покачиваются в такт маятнику. Когда наступает двенадцать, из зарослей луговых цветов медленно поднимается фигура смерти в капюшоне. Очень изысканно. Эти сумрачные часы – изготовленные, конечно же, семейством Граймс – сделаны специально для того, чтобы мы не забывали о Шторме, который всегда с нами. Практически всё, что есть на острове, служит той же цели.

Но на часы смотрю не только я. Когда смерть в капюшоне снова скрывается в цветах, Майлз со вздохом запускает пальцы в волосы. Мне жаль этого одинокого парня, у которого умерла мама, из-за чего он оказался в странной школе на краю света.

В литературно-математической суете утро пролетает незаметно. Обедаем на крутом склоне с видом на Нежное побережье (Джефф положил мне с собой мясо тунца и печенье – ура! – и несколько крупных морковок в пакете – бе-е), после чего неохотно отправляемся в класс на урок истории Уэймута. Ученики разбирают дневники, помеченные датами Штормов в хронологическом порядке. Заметив, что Майлз не врубается, я кладу на стол перед ним один из дневников (про Шторм 1916 года). Стучу по странице пальцем и, пожав плечами, произношу одними губами: «Просто читай».

Он так же беззвучно отвечает: «Спасибо». Я быстро просматриваю отчет о Шторме 1846 года, написанный дрожащей рукой, – он мне попадался уже раз двадцать, – и тут наши замогильные часы бьют три тридцать. Мистер Маклауд отпускает нас, взмахивая руками под эти торжественные звуки.

– Увидимся через две недели, да? Не забудьте захватить с собой чтение по истории.

Класс тут же охватывает радостное возбуждение. Из-за переживаний, связанных с Майлзом, я и забыла, что завтра начинаются каникулы весеннего солнцестояния. Я расплываюсь в улыбке – Гали будет счастлива. Целых две недели никакой школы у меня – и новая тема для сплетен у нее. Лучше подарка не придумать.

Майлз стремительно вскакивает, хватает свою школьную сумку – кожаный мессенджер с нашивками на ремнях (черт, Нора была права, ну очень крутая сумка) – и вылетает из класса раньше, чем с ним успевают заговорить. Я вижу лишь, как захлопывается дверь.

Через минуту подходит Нора и кладет голову мне на плечо.

– Вот нахал! Смылся. А я-то надеялась поболтать с ним после уроков, что-нибудь разузнать.

– Я уже разузнала, – отвечаю, натягивая ветровку. – Он жил в Сиэтле. Его мама – Грейс Кэбот, она умерла от рака груди.

– Как грустно! – У Норы вытягивается лицо. – Кажется, мой папа когда-то с ней дружил. Может быть, она ему даже нравилась. Только моей маме не говори.

Я пожимаю плечами.

– И вроде у него не оказалось других родственников, поэтому он переехал сюда. Алистер – его дядя.

Я вспоминаю, как Майлз, упрямо набычившись, смотрел на часы. Уж мне-то хорошо знакомо это отчаянное желание, когда надо и когда не надо, сопротивляться всему на свете в попытке перебороть свое горе. Только это не помогает – и ты ищешь другие способы справиться с ним.

– Бедняга. – Нора качает головой, отодвигаясь. – Ты только представь! Живешь себе преспокойно в Сиэтле – и вдруг оказываешься на острове Уэймут! В жутком поместье Кэботов! Как думаешь, он хоть знает, чем мы тут занимаемся? Твою ж мать. Его ж всего перепашет. Ну ты представляешь?

– Представляю, – шепчу я. – Еще как представляю.

Глава третья

Хотя на нашем островке всегда пасмурно – всю Новую Шотландию можно назвать в лучшем случае неуютной, сырой и вечно серой, – пятницы на Уэймуте такие же, как везде, особенно перед началом каникул. Мои одноклассники потоком мчатся впереди меня по главной дороге, которая, словно ножом, разрезает остров на две части. По мере продвижения все сворачивают к своим домам, в которых живут их огромные семьи. С того места, где я стою, видны некоторые ворота, выходящие на дорогу. Ворота – важная часть Уэймута; весь наш городок под завязку забит ограждениями, которые постоянно напоминают, чем мы тут занимаемся, – как будто без этого кто-то мог бы забыть.

Несколько лет назад меня одолело любопытство – да и скука, откровенно говоря, – и я принялась лазить на самые высокие деревья Осиного леса, удивляясь самой себе, когда удавалось вскарабкаться на верхушку. Я прожила на острове всю свою жизнь, но от вида Уэймута с высоты птичьего полета у меня захватывало дух.

Сверху видно, как наш продолговатый остров горделиво выдается одним концом в море – бесстрашный клочок суши, находящийся там, где положено быть воде. Мост Леты на западной оконечности – единственное, что соединяет нас с остальным миром. Дом Беври – мой дом – расположен в миле от моста. Дом Кэботов – первый от моря, а дом Беври – последний. Два этих дома словно подпирают остров с двух сторон.

Если двинуться от моста по узкой двухполосной дороге, вьющейся на восток, проедешь и мимо девяти остальных домов острова; правда, некоторые стоят в стороне от проезжей части. Вдали за домами мрачной стеной тянется море Ужаса; там, где начинается глубина, всегда висит туман.

Одиннадцать домов. Одиннадцать семей. Одиннадцать ловушек. Сверху хорошо видно, как дома следуют один за другим, создавая своего рода узор. Эти каменные здания служили обиталищем двенадцати поколениям. Однажды я спросила папу, почему здесь одиннадцать домов, а не тридцать, не двести. Папа притянул меня к себе, и у него под усами дрогнула улыбка.

– Какой хороший вопрос, листочек Мейбл. Одиннадцатый удар часов – предпоследний перед наступлением полночи, последний шанс успеть до прихода ночи. Час, когда весь мир, затаив дыхание, ждет тьмы.

Но в семь лет мне был непонятен этот сложный, полный метафор и образов ответ, и я, соскочив с папиных колен, убежала искать Гали.

За мостом Леты начинается всем известный мир – большая земля, – но там смотреть особо нечего. Глейс-Бей, который трудно назвать городом, расположен в часе езды от Уэймута, и это наша единственная связь с внешним миром. Там есть несколько предприятий, горсть ресторанов, газозаправочная станция и пара сотен жилых домов, разбросанных вокруг залива. Морщинистые старики, сжимающие в желтых от никотина пальцах пустые жестянки из-под пива «Коппер Лагер», шепотом обсуждают нас до глубокой ночи. Одни говорят, что мы – последователи культа. Другие – что мы потомки Стражей Новой Шотландии. Третьи – что мы богатые изоляционисты. И все они очень близки к правде.

– Мейбл?

Меня догоняет Нора, и воспоминания о папе и деревьях отодвигаются на задний план. Я вижу, как Майлз Кэбот, вжав голову в плечи, пролетает мимо маяка и мчится к выгнутым аркой воротам Кэботов. Их огромный дом прячет свою готическую красу за плотно обступающими его деревьями. Я с удивлением отмечаю собственное разочарование оттого, что Майлз мелькнул и пропал среди сосновых веток. Почему меня так тянет к этому чужаку?

– Интересно, о чем он думает. – Мои мысли прерывает голос Норы. – Ему, наверное, одиноко в таком большом доме с Алистером, Лиамом и Лукасом; один сплошной тестостерон. Наверняка хочется как-то отвлечься. – Подруга поддевает ногой камешек, проводит подошвой поношенного ботинка по гравию. Она совершенно не может стоять спокойно, постоянно елозит. – Может быть, ты сможешь его отвлечь.

– Скорее всего, он думает о том, что хочет вернуться в Сиэтл и убраться подальше от этого странного острова.

– Эй! – Норе здесь нравится, ей никогда не хотелось отсюда уехать.

– Извини.

Подруга терпеть не может, когда я заговариваю об отъезде, хотя у меня в любом случае ничего не получится, ведь это означало бы бросить Гали.

Мы поднимаемся вверх по склону, удаляясь от моря.

– Короче, у меня к тебе вопрос, и я хочу, чтобы ты подумала перед тем, как ответить свое обычное «ни за что на свете». – Нора жизнерадостно смотрит на меня, надеясь на ту же реакцию. Девчонки вроде нее вечно стараются почем зря, чтобы развеять чужое уныние. Иногда это здорово утомляет, но я сознаю, что дружить с непрошибаемыми несмеянами тоже замучаешься. – Наверняка Джефф сказал тебе, что сегодня вечером Никерсоны устраивают вечеринку по случаю весенних каникул.

Я киваю. В последние дни все только об этом и говорят. На Уэймуте нет секретов.

– Ты слышала, что вечеринка будет на тему викторианской готики? – Нора хлопает в ладоши. – Тематическая вечеринка! Это так по-американски!

Тео Никерсон приехал из Америки почти сорок лет назад, и Нора сходит с ума по всему американскому. Бенгальские огни на четвертое июля? Это так по-американски! Кроссовки вместо походных ботинок? Так по-американски. Эдмунд Никерсон обещал перезвонить и не перезвонил? Ну что с него взять, американцы все такие.

– Мейбл? Ты можешь пойти? Пожалуйста. – Она наставляет на меня палец. – Только не надо говорить, что я могу пойти без тебя. Дело ведь не в этом. Я отправлюсь в любом случае, но мне так хочется вместе с тобой. Я устала ходить без своей лучшей подруги. – Обиженно надувшись, Нора берет меня за руки. – Раньше или позже, тебе все равно придется присоединиться к нам. Уже шесть лет прошло. Всем тебя не хватает.

Ну конечно, я им нужна, чтобы было о ком сплетничать.

– Тематическая вечеринка? – повторяю я со вздохом. – Видимо, чтобы Ноа и Энджи могли вспомнить Шторм 1980 года вместе с остальными членами Триумвирата.

Мы издаем дружный стон. Родители и бабушки с дедушками, постоянно вспоминающие свои Шторма, – самое худшее в жизни на Уэймуте. У них истории без начала и конца, а у тебя, как правило, нет настроения слушать рассказы чужих родаков о том, как они использовали железный прут от перил в качестве копья.

– Ну да, но… – Нора делает многозначительную паузу. – Моя мама нашла в интернете выкройку чудесного белого кружевного платья. Наверное, она его сейчас шьет. И я надену ее жемчужные сережки.

Надо заметить, что, когда дело касается моды, Нора живет в мире, отличном от того, в котором существуют все остальные. Большинство из нас носит стандартную форму жителей Уэймута – джинсы и куртки «The North Face», а Нора может надеть с высокими резиновыми сапогами платье в цветочек, или комбинезон в мелкую зеленую полоску со спортивным топом, или свитер, расшитый крошечными желтыми помпончиками. На ком-то другом это выглядело бы смешно, а ей идет. В другой жизни Нора расхаживала бы по улицам Нью-Йорка, попивала чай и делала наброски модных дизайнерских туалетов. Но здесь она обхватывает себя руками, дрожа от холода, и не важно, что уже почти лето. Ветер, дующий с моря Ужаса, всегда несет холод.

Я предлагаю другой вариант: