Она дергает плечом и склоняется над вышивкой. Ее короткие рыжие волосы прямо-таки сверкают на солнце. Гали вся такая воздушная и переменчивая, легкий призрак, скользящий по дому. Она красавица, вся в отца; люди сами к ней тянутся. Я же пошла в маму; высокая, смугловатая, с густыми бровями и длинными сильными ногами. Двигаюсь резко и стремительно. У меня красивые глаза и роскошные ресницы (и непослушная грива), но утонченной меня точно не назовешь.

– Не притворяйся, что тебе интересен мой день, Мейбл. Он ничем не отличается от других таких же дней, – резко бросает Гали. Она не в настроении, и атмосфера сразу сгущается, как перед грозой. – Все по расписанию: книги, уборка, поделки, телевизор. Мама легла в два, и Джефф мотался тут без дела… – Она умолкает.

Мама легла в два. Мы обе понимаем, что это означает: прикончила бутылку и отрубилась.

– Как было в школе?

Гали оживляется, предвкушая подробный рассказ. Зная это, я стараюсь не упустить ни одной детали. Сестре одиноко, поэтому ей важны самые мелкие мелочи. Но сегодня, в отличие от остальных дней, у меня для нее сюрприз.

– Ты не поверишь, но у нас в классе появился новенький парень.

До Гали не доходит; она презрительно фыркает:

– В смысле – новенький парень?

Ей это так же непонятно и чудно, как было мне несколько часов назад.

– Реально новенький в классе. Его зовут Майлз… – Я делаю эффектную паузу. – Кэбот. Он племянник Алистера.

Она разевает рот от изумления, и я невольно наслаждаюсь ее потрясением.

– НЕТ! Новый Кэбот? Правда, что ли? – Вопросы срываются с губ сестры со скоростью лесного пожара. – Но… как? Боже, он хоть понимает, что значит быть Кэботом? Постой, его мать – сестра Алистера, да? Которая когда-то сбежала; мама о ней иногда вспоминает. Как ее зовут? Грейс? – Гали глубоко вдыхает. – У меня сносит башню. Самое главное – он знает, чем мы тут занимаемся?

На мгновение мы обе замолкаем, думая о том, чем занимаемся. Потом я беру сестру за руку. Ладонь маленькая и легкая, как воздух. Гали тут же ее отдергивает.

– Фу, Мейбл, прекрати свои телячьи нежности. Просто ответь.

Я снова откидываюсь в кресле.

– По-моему, Майлз еще не знает. Он с таким недоумением разглядывал наши гербы и часы со смертью.

У меня перед глазами всплывает его грустное лицо. Очень красивое лицо.

– Как же я ненавидела эти часы, – шипит Гали. – Лисы там такие злые.

– Мне стало его жалко. – Я не упоминаю о том, что, когда наши с ним руки соприкоснулись, передо мной словно приоткрылся новый мир. Совсем чуть-чуть. – Хочу пригласить его сегодня на вечеринку к Никерсонам. Ты, случайно, не успеешь быстренько сварганить мне к вечеру готический наряд? – Я весело смеюсь, надеясь отдалить вспышку ее гнева.

Гали вскидывает на меня подозрительный взгляд, помаргивая левым глазом. Не обращая внимания на мой беспечный смех, она указывает иголкой прямо на мое сердце.

– Ты уходишь? Опять? – Сестра резко втыкает иголку в вышивку. – Во-первых, нет, я не могу сшить тебе за два часа готическое платье. Я не волшебница. А во‐вторых, ты же не выносишь вечеринки. Значит, идешь туда только потому, что он тебе нравится. И попробуй сказать, что я ошиблась.

В последнем слове звучит отчаяние, от которого мне становится больно. Я смотрю на сад, где среди травы скрывается ряд железных прутьев. Уже пробиваются люпины – среди зелени мерцают фиолетовые свечки. Откашливаюсь.

– Я с ним даже не знакома, Гали. Мы разговаривали в классе около трех секунд на глазах у других девочек, а мальчики в это время ходили вокруг него кругами, точно львы. Этот бедолага даже не догадывается, во что вляпался. Но если кому сейчас и нужен друг, так это ему. Сама знаешь, каково быть не таким, как все.

Гали со вздохом спускает ноги с кресла.

– Да, наверное. Ну и как он выглядит? Давай рассказывай. Со всеми подробностями.

Порхнув ко мне, она внимательно смотрит своими ярко-зелеными глазами. На моем лице сама собой расцветает улыбка.

– В нем есть восточная кровь. Ну, мне так кажется. Густые черные волосы. Приятная улыбка. Плечи узкие. – Делаю паузу, потом небрежно пожимаю плечами. – В общем и целом симпатичный. По-моему.

«Потрясные скулы, длинные руки, которые не оставят равнодушной ни одну девчонку. Спокойная, грустная сила. Намек на лукавство; тело, которым он еще не до конца научился управлять».

Но Гали притворным безразличием не проведешь. Она сразу чует мое слабое место.

– Приятная улыбка? В смысле – приятная?

Я представляю, как сначала приподнялся уголок рта с правой стороны, а потом медленно, словно тайна, приоткрылись губы.

– Практически нет испорченных зубов.

– Значит, он не из моря Ужаса вылез? Интересно. – Гали забирается наверх и кладет голову мне на плечо. Судя по чуть терпкому запаху, она сегодня не принимала душ. – Жалко, что ты сегодня идешь на вечеринку. Может, лучше мы вместе посмотрим «Долорес Клейборн»? Я попрошу Джеффа приготовить попкорн!

Я легонько похлопываю ее по щеке – кожа нежная, как у маленькой девочки. Иногда кажется, что из-за своей болезни Гали навсегда застряла между детством и юностью.

– Давай в другой день? Нора категорически требует, чтобы я пошла.

Гали вздыхает.

– Ну конечно требует. Интересно, чем бы она занималась в этой жизни, если бы не гонялась за Эдмундом Никерсоном?

– Мне пришла безумная идея, – бормочу я, глядя, как солнце постепенно ползет к горизонту. – Почему бы тебе не пойти со мной?

Мне заранее известен ответ, но все равно я всегда спрашиваю. Гали очень важно знать, что я хочу пойти с ней. Дело не в том, пойдет она или нет, а в том, что я должна чувствовать ее отсутствие. Это сложный нескончаемый ритуал.

Из дальней части сада дует ветерок, и серебряные желуди, связкой подвешенные на окно, тихонько хихикают, постукивая друг о друга. Так звучит мой дом. На моей памяти желуди молчали лишь однажды – в ночь, когда погиб папа.

Я мягко стряхиваю Гали с плеча и встаю с кресла.

– Пойду поздороваюсь с мамой. Проверю, в силах ли она оторвать голову от чертовой подушки.

– Будь с ней поласковее, Мейбл. Она старается. Ты слишком сурова.

Я вскидываю руки над головой и потягиваюсь.

– Пусть старается лучше.

Когда я подхожу к двери, Гали говорит так тихо, что слышно только мне:

– Еще и парень. Только этого нам не хватало. Эгоистка ты, Мейбл.

Я с шумом захлопываю за собой дверь.

Юстас Минтус, 13 октября 1817 года

Я пишу посреди ночи невероятного кошмара. Меня окружают тела мужчин, женщин и детей в саванах. Ткань, которой обернуты все эти люди, сырая и грязная. Среди них мой Даниэль. И моя мать – тоже.

Его скрюченное тельце лежит в грязи рядом с ней. Мое сердце навсегда останется с ними. Никогда больше оно не будет принадлежать мне.

Невозможно описать страдания, которые испытываем мы с Черити. Обломки домов смыло в море Ужаса, на их месте осталась лишь кладка фундаментов. Казалось, на нас обрушились небеса; только вместо ангелов они несли с собой всех демонов ада. Ничего не осталось; все мертвы. Что привело нас в это Богом забытое место?

Примечание Рида Маклауда: Семья Минтус понесла ужасные потери в Шторме 1817 года. Сам Юстас Минтус умрет через две недели от заражения крови в результате ранения, полученного во время Шторма.

Глава пятая

Едва ступив на порог дома Беври, я чувствую, как портится настроение. Иногда, проходя сквозь наши резные двухстворчатые двери, я представляю, что мы живем в очаровательном городке вроде Кармела, о котором я когда-то читала. Вот я возвращаюсь в наш воображаемый коттедж, а мама уже ждет меня с тарелкой нарезанных фруктов. Мама трезвая, никаких стаканов с вином в дрожащей руке. Гали где-то тусуется с друзьями – теперь такое трудно представить. По всему домику гремит папин жизнерадостный смех. Мы не связаны никаким наследием, Штормом, долгом перед предками.

Пока я поднимаюсь по крутой лестнице, мечты незаметно тают.

Тихонько стучусь к маме.

– Мейбл, входи.

Она пока не веселится без причины, а значит, еще не дошла до кондиции. Это хорошо. Я открываю дверь.

– Привет, мам.

Она точно закопалась где-то здесь. Комната похожа на театральные декорации пьесы середины века; повсюду – на стенах, зеркалах, спинках кресел – развешены и расстелены кружевные салфеточки.

– Как прошел день в школе, милая? – Мама, сидящая перед туалетным столиком, наполовину оборачивается ко мне.

Я неловко стою посреди комнаты, чтобы не создалось впечатления, будто наше общение продлится дольше необходимого.

– Все нормально, обычная пятница. Сегодня читали дневники.

Мама зачесывает назад светло-карамельные кудри. У висков видна седина.

– Я всегда любила читать дневники. Описание Шторма 1876 года очень динамичное. Есть в нем что-то такое, более мощное, чем в других.

Я вспоминаю Уилла Линвуда, бормочущего про Великий Шторм. Надеюсь, Нора созвонилась с Поупами.

Мама смотрит на меня из зеркала. Она по-прежнему красива, но из-за алкоголя состарилась раньше времени. Кожа на ее лице стала сухой, углубились носогубные складки.

Сделав глоток, мама таинственно понижает голос:

– Странно, что ты не упомянула о появлении в городе новенького Кэбота. Я думала, ты выдашь эту новость в первую очередь. Умираю от любопытства! Он был сегодня в школе?

Я закатываю глаза.

– Ну конечно, ты уже знаешь. Энджи сообщила?

– Мы немного поболтали по телефону, – пожимает плечами мама.

Они с Энджи Никерсон – близкие подруги, каждый день созваниваются. Именно поэтому я стараюсь избегать Энджи.

– Ну так он был сегодня? – с любопытством смотрит на меня мама.

Я тру пальцами лоб, ощущая, как начинает болеть голова.

– Да, новенький Кэбот был в школе. У него такой ошеломленный вид… и грустный.

Мама, словно звезда немого кино, постукивает сигаретой по краю стула. Правда, сигарета не зажжена. С тех пор как умер папа, мама не курит, но ей нравится крутить сигарету в руках. «Она отгоняет демонов», – говорит мама. Я ее за это не осуждаю – у каждого свои недостатки.

Тук, тук, тук.

Мама со вздохом откидывается на спинку стула.

– Вряд ли он что-то знает об острове, если только мать ему не рассказала. А она не могла это сделать, поскольку уехала. – С Уэймутом связан один интересный момент. Тот, кто покидает его надолго, забывает о том, что у нас тут происходит. – Но даже если она забыла про Уэймут, ее постоянно тянуло обратно. – Тук, тук, тук. – Мейбл, тебе следует рассказать ему до того, как он узнает сам каким-нибудь ужасным образом. Например, над ним начнут издеваться из-за железной плетки.

Мне это даже в голову не пришло, но мама права. Вот будет кошмар. Но наши мальчишки не станут издеваться. Или станут? Я представляю самодовольную физиономию Эрика Поупа.

Поворачиваюсь, чтобы выйти, но тут мама притягивает меня к себе тем же движением, каким она это делала, когда я была маленькой. Я невольно прижимаюсь к ней, и меня обдает острым винным дыханием.

– Ты пойдешь сегодня к Никерсонам? – спрашивает мама.

Я дергаю плечом. Она приподнимает мое лицо за подбородок, и я вижу в уголках ее глаз остатки золотых теней. Мне становится невыносимо грустно. Мама всегда просыпается, полная надежды; принимает душ, красится. Потом наступает полдень, и один стакан становится тремя, а к тому времени, когда я возвращаюсь из школы, все добрые намерения давно покоятся на дне бутылки.

– Сходи, пожалуйста, Мейбл. Пусть хоть кто-то из этого дома хорошо проведет время. Будь ребенком, совершай ошибки. Целуйся за деревом.

– МАМ!

Она заправляет мне за ухо прядь волос.

– Извини. И не забудь поблагодарить Ноа и Энджи за приглашение. Я сегодня не в настроении.

«И у тебя впереди длинная ночь с алкоголем».

– Я попрошу Джеффа дать тебе с собой какой-нибудь гостинец. Или он тоже идет?