Вместо ответа я одариваю ее широкой улыбкой. Если я слишком обрадуюсь, она перенервничает. Если поведу себя так, будто ничего особенного не происходит, Гали тут же сдуется, как лопнувший шарик. Знаем, плавали.

– Ты потрясно выглядишь, – говорю я. – Розовый – твой цвет.

– А ты выглядишь как школьная версия «Женщины в черном», – ухмыляется она.^[6]

– Боже. – Джефф стоит в дверях, не сводя глаз с зеркала. – Ты вылитая мать.

Гали гордо кружится перед ним в своем платье.

Джефф встречается со мной взглядом.

– Красивая, как отец. И такой же волевой подбородок.

Ну спасибо за комплимент. Именно о таком мечтает каждая девушка.

– Гали сегодня тоже идет, – сообщаю я.

– Две девушки Беври – то, что надо для вечеринки. – Гали улыбается Джеффу, но я замечаю, что ее дыхание ускоряется по мере того, как она осознаёт происходящее.

Люди. Шум. Вопросы.

Я вижу, как ее тонкая шея заливается краской.

Приподняв подолы, мы идем по коридору. На ходу стучу костяшками по двери маминой комнаты, за которой раздается отчаянное пение.

– Мам, мы на вечеринку!

– Приятно провести время! – отвечает ее сдавленный голос, и я понимаю, что она плачет.

– Мама, я тебя люблю, – шепчу через дверь.

Мы так близко, но при этом так далеко друг от друга. Словно корабли по разные стороны океана. Не представляю, что делать, если она будет в таком состоянии, когда придет Шторм.

По мере того как мы приближаемся к входной двери, дыхание Гали ускоряется. На веранде я беру сестру за руку, хотя здесь для нее все еще безопасная зона. Гали начинает тихо говорить сама с собой – это методика, которую она откопала в интернете в одной из книжек по самосовершенствованию.

– Я способна контролировать собственный страх. Я не одна, – безостановочно повторяет Гали. – Я способна контролировать собственный страх. Я не одна.

Но ее шаги постепенно замедляются; глаза, которые неотрывно смотрят на меня, распахиваются все шире, на лбу выступает холодный пот. Джефф спокойно стоит на крыльце, наблюдая за нами.

За цветочным лугом, раскинувшимся перед домом, солнце опускается в море. Мы уже одолеваем половину двора, и тут Гали не выдерживает. Она хватается за грудь розовыми, в тон платью, ноготками, пытаясь дышать глубже; ее глаза наполняются слезами отчаяния. Но я ничего не могу поделать, мне это не остановить. Гали придется остаться, иначе все рухнет. Я держу сестру за руку, но она падает на колени. Холодный пот, тошнота, тревога – ей с этим не справиться. Она не может уйти.

– Прости, Мейбл, – хрипит она, поворачивая к дому, где терпеливо ожидает Джефф. – Прости. Я хотела пойти. Правда хотела.

Я прижимаю ее к себе. У меня болит за нее сердце – за сестру, мою родную сестру. Мне так хочется помочь ей, вернуть ее миру.

– Я знаю. Знаю. Ты очень старалась. И посмотри, как далеко ты прошла по двору на этот раз; в этом году ты еще не заходила настолько далеко! Это совсем не мало, Гали. Это очень много!

Она припадает к моей груди. Ее шея покрыта блестящим потом.

– Пусти меня, – стонет Гали, и я отпускаю руку.

Она кидается к веранде.

– Мне лучше остаться, – говорю я, делая шаг к дому.

– Нет. Иди, Мейбл, а то опоздаешь, – сдержанно произносит Джефф, твердо глядя на меня. – Просто иди. Я со всем разберусь. Передай от меня привет Норе.

Мгновение я стою, пытаясь совместить волнение от того, что только что произошло, с осознанием, что сегодня обычный нормальный день.

Как только я поворачиваюсь, чтобы идти дальше, свет на веранде гаснет, оставляя меня в ловушке между двумя мирами.

Глава шестая

Эдмунд и Слоун Никерсоны живут всего в нескольких домах от нас, и это здорово, потому что под платьем у меня практически ничего нет, а ветер сильный. Теперь мне понятно, почему люди не носят платья. На полпути я чуть не поворачиваю назад, поскольку чувствую себя жутко неловко, бредя по гравиевой дорожке в платье своей бабушки. Это глупо и смешно. Я выгляжу смешно. Но все же я заставляю себя идти к поместью Никерсонов.

За деревьями уже виднеется их огромный современный дом, уютно расположившийся на каменном цоколе, увитом плющом. У Никерсонов самый новый дом на острове, потому что после Шторма 1980 года их предки всё разобрали до основания – до священных камней фундамента – и построили заново. Приходя к ним, я вечно глазею по сторонам, пытаясь представить, каково это – жить в новом доме, а не в старинном особняке, где все работает не так, как надо, и где в саду однажды случайно откопали меч. Вблизи видно, что жилище Никерсонов – огромное белое здание в стиле крафтсман, стоящее на сером каменном основании и покрытое комбинированной черепицей. Классический светлый вариант вполне в духе их семьи.

Их дом – очаровательная ловушка.

Фонари сияют, четко высвечивая дорожку, ведущую к особняку. На Уэймуте везде, кроме собственного дома, надо ходить только по размеченному пути.

Меня неожиданно охватывает страх: а вдруг я одна пришла в костюме? Буду там торчать, как Мортиша Аддамс, среди остальных, нормально одетых гостей. Господи, скорее назад. Я разворачиваюсь в надежде, что успею смыться, но тут из бокового двора выскакивает Нора.

– Мейбл, ты пришла!

На ней белое платье, в волосах – бирюзовая бабочка. Она сама – воплощенная героиня готического романа, почти что мертвая невеста. Нора тащит меня в дом, осыпая вопросами.

– Гали сильно разозлилась? На тебе мамино платье? А мое платье похоже на готическое? Как считаешь, оно понравится Эдмунду? Я слышала, что ты пригласила Майлза. Как думаешь, он придет?

Не успеваю я оглянуться, как мы уже перепархиваем через порог. Хитроумная Нора.

Из глубины дома доносятся звуки фортепиано, и я невольно улыбаюсь; Джон Никерсон отлично играет, он самый лучший музыкант на острове. Чем ближе я подхожу, тем яснее слышна мелодия. «Пляска Смерти» Камиля Сен-Санса – одно из моих любимых произведений.

Впервые за долгое время я чувствую приятное волнение.

– Представляешь, как странно, что эти мелодии живут у нас в душе, хотя не являются частью нашей истории или культуры? Они как будто записаны у нас на подкорке. Ты когда-нибудь думала об этом?

Подруга смотрит на меня со смесью любви и жалости.

– Мейбл, я тебя обожаю, но конкретно сейчас мы на вечеринке. Наверное, это не самое подходящее время для обсуждения музыки у нас на подкорке?

– Извини.

Прикусив губу, напоминаю себе, что пора перестать быть странной. Давно я не тусовалась с кучей народа, не считая школу.

– Ничего страшного. – Нора невозмутимо пересекает холл, я иду за ней. – Ты сегодня вечером еще не видела Эдмунда; у меня чуть сердце не остановилось при взгляде на него – в костюме, при карманных часах. – Она страстно вздыхает, но, когда мы проходим мимо членов других уэймутских семей, понижает голос. Эксцентричные Пеллетье уже здесь. И неловкие, но такие милые Граймсы, и высокомерные артистичные Поупы.

– Слушай, твой папа звонил Поупам насчет Линвуда? – шепчу я.

Нора кивает.

– Ага, он им сказал, но папа Эрика ответил, что у Линвуда повысился уровень сахара в крови и беспокоиться об этом не надо, семья за ним присмотрит.

Я хмурюсь, вспоминая, как Линвуд кричал про Великий Шторм. Что-то не похоже на скачок сахара.

Все три семейства, мимо которых мы проходим, окидывают меня любопытными взглядами; наверняка будут шептаться про Гали. В углу Лиам и Лукас Кэботы – двоюродные братья Майлза – надираются коктейлями «Московский мул». Майлза нигде не видно, и я позволяю сердцу разочарованно сжаться.

Главная комната в доме выглядит просто невероятно: повсюду расставлены вазы с полевыми цветами и большие плоские тарелки, щедро наполненные едой – сыром и фруктами. Крупные кисти черного винограда заманчиво поблескивают на серебряных блюдах. Зеркала завешены черной газовой тканью; везде, где только можно, мерцают огоньки свечей. Несколько взрослых с бокалами в руках покачиваются в такт тихой, печальной музыке фортепиано. Члены всех одиннадцати домов – я ведь тоже здесь – собираются возле кухни, смеются чуть громче обычного, поднимая бокалы с вином.

Мне от этого хочется умереть.

– Нора! Иди потанцуй с отцом! – кричит в нашу сторону Оливер Гиллис, ее шумный и веселый папа.

Он болтает с Лорел Де Рош, надевшей старый зеленый балахон и закрывшей лицо черной сеточкой. Нора подлетает к отцу, и они немного смущенно начинают двигаться под музыку. Сначала это выглядит очень мило, но затем мистер Гиллис случайно наступает дочери на ногу. На них нападает смех, а мое сердце мучительно ноет от тоски по собственному отцу.

– Мейбл, присоединишься к нам? – спрашивает мистер Гиллис, но у меня сжимается горло и нет сил ответить.

Я машу им рукой и бегу прятаться на кухне. Да только на кухне не спрячешься. Там вовсю распоряжается Энджи Никерсон, глава семейства и лучшая мамина подруга.

– Мейбл, привет! Не ожидала увидеть тебя сегодня.

Ей потрясающе идет темно-синее платье викторианского фасона, подчеркивающее роскошный оттенок смуглой кожи. Вне всякого сомнения, мать Эдмунда – самая красивая женщина на нашем острове. Я уверена, что она без особых сложностей нашла себе мужчину вне острова (того самого Джона, играющего сейчас на фортепиано), который с готовностью все бросил, переехал на Уэймут, женился на ней и остался здесь навсегда.

Но это не мешает Энджи быть реально очень хорошей.

– Как мама? Мне так жаль, что она не пришла. Она всегда любила подобные вечеринки!

Сочувствие в ее голосе приводит меня в тихую ярость. «Ты же знаешь, что она пьяна», – думаю я, но, вместо того чтобы произнести это вслух, беру кусочек сыра бри.

– Она в порядке. Они с Гали и Джеффом смотрят кино.

Миссис Никерсон, качая головой, наполняет водой серебряный кувшин.

– Ну, это тоже здорово. Совсем не плохо провести вечер дома. Твои одноклассники на цокольном этаже, но скоро примчатся сюда за едой. И попробуй не пусти… ты же их знаешь.

Еще бы мне их не знать; это единственные ребята, которые мне знакомы с рождения.

Энджи, подойдя к лестнице, кричит:

– Мальчики! Еда!

Это выглядит очень забавно, поскольку она одета как настоящая герцогиня.

Никерсоны – единственная чернокожая семья на Уэймуте, и, насколько я поняла со слов Эдмунда, им не всегда было просто. Сотни лет в Новой Шотландии и в разных уголках нашего острова царил расизм – такой же старый и больно ранящий, как осколки костей наших предков. Мы живем в одном из наиболее белых регионов в мире, поэтому, когда Аделаида Никерсон вышла замуж за черного мужчину из Америки – Тео, – был большой скандал. И все же семья процветала. Не обошлось без оскорблений, но они выстояли. Это были темные времена в истории нашего острова, позорная страница в наших канонических книгах.

Можно подумать, нам не нужен был каждый дом, каждая семья.

Можно подумать, бывает что-то важнее Шторма.

Тогда Уэймут еще не знал, как же нам повезло, что у нас есть Никерсоны. Их дом более, чем любой другой, привносит в местное общество свежесть и новизну. Мы все здесь – представители старинных родов, связанные долгом, и потому бываем иногда холодными и бесчувственными, как море, бьющееся о берега нашего острова. Никерсоны очень дружелюбны – все двенадцать человек, – а Энджи к тому же инженер, каких у нас в городе еще не бывало. Благодаря ей мы в большей безопасности, и, не считая Кэботов с их вырабатывающей энергию техникой, я бы сказала, что Никерсоны – самая популярная семья в городе. Две из причин этой популярности – их младшие сыновья Слоун и Эдмунд; они уже с грохотом мчатся по лестнице в поисках еды. Они всегда ищут еду.

– Мейбл, и ты пришла? – Эдмунд даже не пытается скрыть изумление. – Нора, наверное, с ума сошла от радости. Ты ведь побудешь немного, а не так, как в прошлый раз?