Глава 3

И тут же его голос стал твердым, величественным, громким.

– Измена императору равносильна измене империи. Законы империи таковы, что я обязан наказать эту женщину…

Боже мой… Он назвал меня «этой женщиной». Не по имени «Коринна», не супругой… Просто женщиной… И это был конец.

– Метку истинности на ее руке ставил мой дракон. Он когда-то выбрал ее. И только его огонь способен заставить древнюю магию замолчать навсегда.

Его пальцы вспыхнули драконьим огнём. Я чувствовала кожей жар – и вдруг вспышка: не пламя, а его ладонь на моей спине в темноте спальни. Как он прижимал меня к стене, шепча: «Моя… Ты – только для меня…». Его дыхание на моей шее. Запах дракона – пепел и корица. Как я царапала ногтями его плечи, когда он входил в меня…

– Аааа! – закричала я, чувствуя, как от боли в глазах потемнело.

Но он не отпустил, выжигая метку собственной магией – жаром, рождённым в разбитом сердце дракона. Кожа зашипела. Запахло горелым мясом.

Я еще раз закричала – хрипло, животно – и стекла в витражах задрожали.

Император отшвырнул мою руку, а я прижала ее к груди, боясь даже опустить на нее глаза. Но все-таки опустила.

На запястье зиял ожог – черный, с пузырями, гноящийся уже в первые секунды. Там, где ещё вчера сияла золотая метка, теперь коптилась плоть. Пепел вместо любви.

– По закону я должен казнить ее немедленно, – голос императора дрогнул.

Его взгляд на мгновенье остановился на мне.

– Но ребёнок в ее чреве не виноват. Поэтому казнь откладывается до родов. Так будет справедливо.

Император повернулся к страже, взгляд скользнул по Йостену. И в этот момент в желтых глазах мелькнула не ревность, а ледяная решимость:

– В темницу её. Как родит, приказываю отдать ребёнка в хорошую семью. Её – на плаху. А мага… – пауза, тяжёлая как камень. – Казнить, пока в темнице, и казнить сегодня вечером. Пусть она видит из окошка, как умирает её любовник. Пусть знает, что я не прощаю предательства.

Гельд промолчал, а потом добавил:

– Мне понадобится новый придворный маг и… новая императрица.

Император отдал он приказ, который министры тут же бросились исполнять.

Дракон резко развернулся, откинул черный, прошитый стрелами плащ и направился к выходу.

Глава 4

Придворные загудели. Теперь они открыто смеялись и издевались, придумывали гнусные шутки про магию зачатия.

Если раньше они вынуждены были приседать в подобострастных реверансах передо мной, то сейчас они смотрели свысока на то, как нас с Йостеном волокут на смерть. Нас позорно тащили волоком через весь зал, в котором Гельд сам однажды обнял меня и прошептал: «Истинность – это больше, чем ты думаешь… Это не любовь… Это – судьба…».

– Живее! Поднимайся! – командовал стражник, заставляя меня встать. Раньше он склонял голову, давал присягу верности и мне, и мужу… Но с того момента, как корона упала с моей головы, стража решила, что почтения я не заслужила.

Превозмогая боль, я встала. Не доставлю им удовольствия видеть меня униженной. Я все еще императрица. И умру, как императрица.

Ничего, я запомню эти лица. Я запомню каждое лицо, смеющееся сейчас. Им меня не сломать.

С того момента, как метка была выжжена с моей руки, мне стало хуже, словно я исчерпала последние силы на борьбу с проклятием.

Я шла гордо, но глаза застилала пелена. И впервые я была благодарная слезам. Из-за них я не видела этих глумливых лиц, не видела улыбочек, не видела горящих от восторга глаз, предвкушающих новую потеху и сплетни.

Силы изменили мне. Ноги подкосились. Я едва не рухнула на пол, но стражник удержал меня за волосы.

Проклятые ноги! Я вспомнила, как эти же ноги обвивали красивую талию мужа в ночи, когда он шептал: «Скажи моё имя. Только моё… Ты для меня всё… Я не знаю, как сказать тебе, как сильно я хочу, чтобы ты всегда была моей! Мне никогда, ни с одной женщиной не было так хорошо, как с тобой… Мне никто не нужен. Только ты…». А теперь эти проклятые ноги не держат меня под взглядами тех, кто так долго ждал моего падения…

Но я едва могла идти. Меня приходилось постоянно поднимать с пола, от чего стражники злились и дергали меня за плечо. Придворные высыпали за нами в коридор. Их жадные глаза когда-то видели мой триумф. Но сейчас они хотели увидеть мой позор, насладиться им до последней капли.

Слуга, нервный, шустрый, протиснулся сквозь толпу, подбежал к главному стражнику и что-то шепнул ему. Тот кивнул, резко повернув голову в мою сторону.

– Не в темницу. В Башню Последнего Вздоха, – послышался приказ.

Придворные ахнули от изумления и восторга. Все знали, что из темницы иногда выходят живыми, оправданными, снова жадными легкими вдыхая воздух свободы. А из Башни Последнего Вздоха выходят только на эшафот.

“Я ведь не изменяла!” – беззвучно плакала я, чувствуя, как проклятие болью сжимает внутренности с новой силой.

Йостен знал правду… но молчал. Почему? Почему он ничего не сказал? Почему не принес ту книгу из библиотеки? Он мог бы показать! Почему он просто взял и позволил обвинить себя в измене?

Когда стража провела Йостена мимо меня, придворный маг не сопротивлялся.

В тот миг, когда наши глаза встретились, я увидела не страх. Не боль. А тень улыбки – едва уловимую, как дым. И в ней – торжество.

Потом он опустил голову – и снова стал жертвой для всех, кроме меня.

Глава 5. Дракон

Я всё ещё чувствовал её кожу под пальцами.

Даже сейчас. Даже после того, как выжег метку.

Там, в лагере, когда я закрывал глаза, наслаждаясь минутой затишья, она входила в мои сны босиком, в тонкой рубашке, которую я когда-то сорвал с неё в первую брачную ночь. Волосы растрёпаны, губы приоткрыты, кожа пахнет лилиями и весной. Она подходила, клала ладонь на мою грудь – там, где под рёбрами пульсировала метка – и шептала: «Ты вернулся…».

А здесь, в тронном зале, я чувствовал каждый крик, который она вырвала из горла, когда мой огонь коснулся её запястья. Потому что наша кровь помнила связь. Даже когда я выжигал её – я жёг себя.

Я заперся в покоях, где всё ещё пахло её духами – сладкими, как обман.

“Его императорское величество не желает никого видеть!” – послышался голос за дверью.

Каждую ночь в Самрае я ложился под чужим небом и думал: «Она ждёт. Она считает дни. Она трогает метку и шепчет моё имя».

Я мечтал о том, как вернусь – и первым делом прижму её к стене. Как ворвусь в её покои, не сняв доспехов, и заставлю её забыть всё, кроме моих рук.

Я мечтал, закрывая глаза и словно чувствуя, как её ногти вопьются в мою спину, как она прошепчет: «Больше не уходи…».

Моя голодная до ласк девочка…

А она тем временем отдавалась другому.

Я представил, как пальцы этого мага – тонкие, ловкие, нежные – скользят по её бедру, там, где раньше лежала моя ладонь.

Я представлял, как она запрокидывает голову. Не от боли. От наслаждения.

Он целует её – не как слуга, а как любовник. Губы, язык, дыхание, переплетённое в одном.

Она шепчет ему то, что когда-то шептала мне: «Ты мой…».

Эти слова напоминали стрелу, которая пронзила мою грудь навылет, оставив боль и пустоту.

Перед глазами я видел картину, как он ложится на неё. Его тело – молодое, гладкое, без шрамов войны. А моё – покрыто рубцами, как карта сражений.

Она обнимает его. Не потому что боится зверя. А потому что хочет.

Её ноги обвивают его поясницу. Её стон – не боль, а призыв.

Дракон внутри зарычал, а его рычание хрипом отдалось в моей груди.

На стене висел портрет: Корианна в белом платье со светлыми волосами в причёске, с короной, украшенной тремя рубинами, с незнакомой улыбкой, будто никогда не знала боли, которую я видел в её глазах сегодня.

Я смотрел на её улыбку – и тело предательски напомнило: «Она так улыбалась, когда ты входил в неё сзади, зажимая ладонью рот». Воспоминание ударило жаром в пах. Я сжал кулаки – когти впились в ладони. «Она лгала. Она изменила», – твердил разум. Но плоть шептала иное: «Она твоя. Даже сейчас. Даже с чужим ребёнком». И в этом противоречии я терял себя.

– Проклятье! – прорычал я, как раненый зверь.

Изо рта вырвались языки пламени. Они обожгли портрет на стене – её лицо потемнело, корона расплавилась.

И даже сквозь пламя, которое пожирало холст, я видел ее улыбку. Она горела, но все еще улыбалась мне сквозь огонь.

Ради этой улыбки я гнал армию сквозь снега Самраи. Ради неё я бросался в бой первым, принимая удары, которые должны были достаться другим. Я знал: если умру – она станет трофеем. А если вернусь – она будет ждать.

«Её императорское величество, верно, занемогла от тоски!» – утешали генералы, видя, как я рву письма, в которых нет её почерка.

Глава 6. Дракон

Глупцы. Они знали. Просто скрывали от меня правду. Вся столица уже гудела о том, что императрица беременна. И ребенок – не от императора.

Какой же я был дурак, что не верил намекам и письмам. Я рвал их, сжигал. «Вы не смеете бросать тень на эту женщину!»

Раньше она писала. Каждые два дня. Я читал каждое слово, целовал бумагу, как безумец. А потом… перестала. За несколько месяцев до моего возвращения – тишина. Ни строчки. Ни намёка. Только слухи: «Императрица запирается с придворным магом». Опять слухи.

Но я отказывался им верить. Потому что если бы поверил, я бы уже был на пути сюда. У меня есть крылья, а у армии только ноги…

Я не мог бросить армию. Не мог вернуться. Каждое сражение было решающим. Мы сражались не на своей земле. И опасности подстерегали нас на каждом переходе. Я смотрел на войско, готовое рвать глотки за то, чтобы уничтожить тех, кто посмел напасть на нас. Загнать их в самую глубь их земель, чтобы снег припорошил их мертвые тела. И все равно думал о ней.

И вот я вернулся, чтобы увидеть ее живот. Огромный. Чужой. Услышать жалкий лепет оправданий. Увидеть глумливые взгляды придворных, которые все прекрасно знали и ждали, когда я увижу это сам. Своими глазами.

Метка на моей руке тускнела, словно связь между нами обрывалась. Словно невидимая нить медленно рвалась, а я смотрел на чужое небо, давя в себе желание лететь к ней.

Блестящая победа там обернулась позорным поражением здесь. И вместо того, чтобы праздновать ее, все придворные обсуждали положение моей жены и ждали правосудия.

И я понимал, что Гельд может пощадить, а император – нет.

«Когда император перестает следовать законам империи, придворные начинают следовать его примеру. А следом за ними – народ! Ты – прежде всего император. А уже потом Гельд. Так же и я. Сначала император, а потом уже отец», – слышал я голос отца, который погиб, когда мне было тринадцать.

– Проклятье! Проклятье! – зарычал я, чувствуя, как сквозь зубы рвется пламя. – Лучше бы меня убило в том бою, чем видеть такое! Чем выжигать метку с ее дрожащей руки!

Сорвав перчатку, я бросил её на пол. Железо звякнуло, как цепь, которой я сковал своё сердце, чтобы оно не мешало мне поступать по закону.

Но цепь порвалась.

Я вогнал кулак в стену – не в камень, а в чешую дракона, выложенную над очагом. Когти впились в рёбра барельефа, выдирая каменные осколки. Кровь хлынула по запястью – тёмная, почти чёрная, как пепел после пожара. Ударил снова. И снова. Пока костяшки не обнажили кость, пока боль в руке не стала громче боли в груди.

Стража за дверью замерла. Я слышал их дыхание – прерывистое, испуганное.

«Это не ребёнок. Это моя смерть», – шептала она в моей памяти.

Ее глаза умоляли меня дать ей шанс. И я дал. Я до последнего верил в то, что кто-то скажет: «Да! Она права! Это проклятье! Никакого чужого ребенка в ее чреве нет!».

Но лучшие маги были единодушны. Беременна.

Я смотрел на свою руку, на метку, которая связывала нас.