Медленно поднимаю туловище. На мне белое одеяние. Настолькобелоснежное, что, кажется, оно даже светится изнутри, обволакивая меня мягким,едва уловимым сиянием. Оглядываю всё вокруг. Белые стены, абсолютно белыйпотолок, белоснежное освещение, пронизывающее каждый уголок. Я точно вбольничной палате? Никаких приборов, никаких капельниц, никаких окон. Толькобезупречная белизна и обволакивающая тишина.

И тут я увидела ее. Она словно возникла из самого света. Этобыла женщина в белом платье — таком, какое не носят лет, наверное, сто.Длинное, струящееся, из невесомой ткани. У нее были светло-русые волосы,собранные в простую, но элегантную прическу, и кожа такой невероятной белизны,что напоминала тончайший фарфор. Она смотрела на меня, и на ее лице игралалегкая, почти неземная улыбка.

— Привет, Мира, — приветливо проговорила она, ее голос былмягким, мелодичным. Она говорила так, будто мы с ней были давними подругами,словно знали друг друга вечность.

— Здравствуйте, — проговорила я в ответ, всё ещеосматриваясь по сторонам. — Где я?

Женщина снова улыбнулась. Она протянула мне руку — тонкую,изящную, с длинными пальцами.

— Пойдем со мной, я тебе сейчас все покажу.

Её взгляд был таким спокойным, таким манящим, что я, нераздумывая, подала ей свою руку. Она помогла мне полностью подняться, и мыпошли. Я чувствовала себя невесомой, словно облако, парящее над землей.

То, что мне казалось белыми стенами, оказалось и не стенамивовсе. Это была просто белоснежная, мерцающая субстанция, сквозь которую мыпроходили, как сквозь туман. Она расступалась перед нами, а затем сновасмыкалась позади, не оставляя и следа нашего прохода. Я не чувствовала никакогосопротивления, лишь легкий ветерок, обдувающий мое лицо.

Что это за декорации? Это должно быть сон. Я осторожноущипнула себя за руку. Боль была легкой, но ощутимой. Сон не уходил.

— Посмотри вниз, — сказала моя сопровождающая, заметив, вкаком недоумении я пребывала.

Я опустила взгляд. Мы шагали по верхнему этажу невидимогостроения, а под нами был совершенно прозрачный пол. Я не видела никаких опор,никаких поддерживающих конструкций. Мы просто висели в воздухе, словно парящиедухи. Там, под нами — какие-то помещения, множество людей, снующих взад ивперед. Офисы, коридоры, комнаты. Они ходили, говорили по телефонам, спешили,и, кажется, совершенно не видели нас. Зато мы их видели вполне отчетливо,словно наблюдатели из другого измерения.

— Что это? — не понимала я.

— А ты не видишь? Присмотрись внимательнее.

Я послушно наклонилась, вглядываясь в суету,разворачивающуюся под нами. И тут среди множества лиц, среди потока незнакомыхлюдей, я узнала её. Моя подруга Ника. Она держала в руках телефон, прижав его куху, постоянно звонила кому-то, но, судя по ее нахмуренному лицу и резкимжестам, никак не могла дозвониться. Она возвращалась к каким-то людям, что-тообъясняла им, её губы быстро двигались. Но я не слышала ни слова. Прозрачнаяперегородка между нами, похоже, полностью поглощала звуки. Ника выглядела взволнованной,даже отчаявшейся. И, глядя на ее суетливые движения и растерянный взгляд, явдруг почувствовала необъяснимую тревогу. Тревогу за нее. Тревогу за себя.

Женщина, моя провожатая, легонько сжала мою руку, и мымягко, почти невесомо, двинулись вперед. Прозрачный пол под нашими ногами вновьизменился, словно по волшебству. Я посмотрела вниз. Там, под нами возниклаяркая, залитая солнцем комната с такой же яркой, разноцветной мебелью.Маленькие столы и стульчики, будто игрушечные, стояли в центре, а по стенам —стеллажи, полные всевозможных игрушек. Там были дети. Много детей, занятыхсвоими играми. По золотистой россыпи кудряшек, склонившихся над куклой, я узналаеё. Мою принцессу Диану.

Моя Диана. Она безмятежно сидела на маленьком деревянномстуле, и расчесывала волосы маленькой кукле. К ней подошла воспитательница,присела рядом, что-то говорила ей, ласково улыбаясь. Диана послушно кивала, еебольшие, умные глаза были прикованы к лицу взрослой женщины. Она у меня такаяумница.

На глаза мои навернулись слезы. Я уже понимала, что все этозначит. Эта женщина, чье лицо казалось таким притворно добрым, показывала мнето, что происходило в моем мире. В том самом мире, в котором меня больше нет…

Дальше всё понеслось быстрыми кадрами, словно ускореннаякинолента, перематываемая чьей-то невидимой рукой. Картинки сменялись одна задругой с головокружительной скоростью. Вот мой сынок Кирилл сидит в классе,увлеченно склонившись над тетрадью. Вот мой муж Макс в своем кабинете, строгийи собранный, расписывается в каких-то бумагах.

Пространство подо мной завертелось, унося меня куда-то вдругой район города. И вот я вижу скопление машин, мигающих проблесковымимаячками. На том самом месте, где обезумевший внедорожник скинул мою машину смоста. Взгляд мой остановился на машине скорой помощи, в которую только чтозатолкали носилки. На них лежал какой-то предмет, аккуратно, но плотнозамотанный в черный непрозрачный мешок. Холодный озноб пробежал по моему телу.А вот и моя машина. Искорёженный металл, разбитое стекло. Она лежала внизу, усамой реки, словно сломанная игрушка.

В моей груди возникло странное, давящее чувство. То самоечувство, когда ты не успела что-то сделать, сказать важные слова, обнятького-то в последний раз. А тебе пришлось уехать, все бросить. Но это чувствосейчас умножилось в тысячу раз, потому что я понимала — это навсегда. Все, чтоя не успела сделать. Теперь всё. Конец.

Я посмотрела на женщину, которая все это время держала меняза руку, ее лицо оставалось спокойным, почти безмятежным. Будто она виделатакое уже сотни, тысячи раз.

— Кто ты такая? — спросила я её скрипучим голосом.

— Я — Серафима. Я хочу проводить тебя туда, куда тызаслужила попасть по праву.

— Я умерла?

— Физически — да. Но душа твоя по-прежнему живёт. Семь дней.Ты пробудешь здесь семь дней. Ну, а потом я провожу тебя туда, где тебе точнопонравится.

Почему-то вспомнились слова моей подруги Ники, котораякак-то в шутку сказала, что мне умереть не страшно, потому что со всеми моимиземными делами я уж точно попаду в рай. Тогда это звучало смешно, и мы обепосмеялись над этим, сидя за чашкой кофе. Но сейчас — совсем не смешно. Горько,страшно и невыносимо больно.

— Но я не могу! — прошептала я Серафиме. — У меня дети… муж…родители… У меня все там. Как я могу их бросить?

Серафима смотрела на меня понимающим взглядом.

— Семь дней, — повторила она, и ее слова прозвучали какприговор. — Семь дней вы будете наблюдать за ними, и поймете, что жизнь без васпродолжается. Да, им всем будет не просто. Будет больно. Но люди уходят. Такбывает.

— Но я не могу, — продолжала я, всхлипывая и закрывая лицоруками. — Я должна…

Пока я говорила это, захлебываясь собственным горем,Серафима делала мягкие, смахивающие жесты рукой, и все эти живые декорации, чтобыли под нами, менялись одна за другой. Вот мои родители, совсем молодые,красивые, сияющие от счастья. Они держат на руках младенца — это была я!Крошечная, завернутая в кружевное одеяльце, я мирно спала на руках у мамы, покапапа нежно гладил меня по голове. Потом всё будто растворилось, словно утреннийтуман, и под нами уже другая картина — я в детском саду, такая же маленькая,протягиваю яркую игрушку девочке, которая до этого плакала, уткнувшись в коленивоспитательницы. Девочка улыбается сквозь слезы, а воспитательница подходит,одобрительно гладит меня по головке, говоря что-то ласковое.

Следующий кадр: я в школе, с пухлыми щеками и двумякосичками. Я заботливо помогаю одноклассникам в решении сложных примеров поматематике, терпеливо объясняя им каждое действие. Да, я всегда была такой.Всегда старалась помочь, поддержать, сделать мир вокруг себя чуточку лучше. Всепоследующие кадры, один за другим, показывали мою добрую сущность, моюотзывчивость. Вот я утешаю плачущую подругу, вот помогаю пожилой соседкедонести сумки до дома, вот организую школьную ярмарку в помощь бездомнымживотным. Так и было. Все, кто был со мной искренними, говорили, что я «святаядуша». Я и работу выбрала под стать своей натуре — мы с моей лучшей подругойвозглавили благотворительный фонд, помогали людям в трудных жизненныхситуациях, организовывали сбор средств, находили жилье, обеспечивали едой.Помогали каждому, кто обращался к нам с просьбой.

Серафима продолжала вести меня вперед, и эти картины,мелькающие под нами, были одновременно такими близкими и такими далекими. Этобыла вся моя жизнь, пронесшаяся перед глазами в одну короткую, пронзительнуюминуту. Жизнь, которая, как оказалось, подошла к своему завершению.

Серафима всё это видела, каждыйкадр моей ушедшей жизни. Ее обычно невозмутимое лицо теперь исказилось заметнымнедоумением.

— Я впервые встречаю такого…человека, — проговорила она с оттенком искреннего изумления. — Вы обычно многоговорите о том, как надо себя вести… Но мало для этого делаете. Но сейчас явижу перед собой абсолютно кристальную душу.

Мои губы дрогнули в слабой попыткеулыбнуться.

— Ну, не преувеличивайте, —пробормотала я, отводя взгляд. — У всех есть свои грехи…

— Только не у тебя!

Сквозь пелену слёз, которые все ещещипали мои глаза, я посмотрела на нее.

— И что теперь? — спросила я.

— Ничего. Ты попадёшь туда, гдезаслужила быть в своей вечности. Тебе там будет хорошо. Будь уверена.

— Но я не хочу.

— А куда ты хочешь?

— Я хочу к детям.

Серафима замолчала. Она напряженнодумала. Я чувствовала, что она искренне хочет мне помочь, и это наполняло менянадеждой.

— Мне кажется, я могу что-тосделать для тебя, — еле слышно, подобно заговорщику, проговорила она.

— Что? Что? — прошептала я в ответ,подавшись вперед.

Она подняла на меня свои глаза, и вних вспыхнул решительный огонёк.

— У тебя есть семь дней. Я дам ихтебе.

— Но как? — мой голос был полоннедоверия и безумной радости одновременно.

— Ты вернёшься туда за семь дней донашей встречи. Ты всё исправишь, и… будешь дальше жить.

Я не верила своим ушам. Мозготказывался принимать эту информацию, она казалась слишком невероятной, слишкомпрекрасной, чтобы быть правдой.

— Но как? — снова повторила я.

— Я сделаю. Я могу. Только это нашс тобой секрет.

— Конечно! — воскликнула я, готоваяброситься к ней, обнять, расцеловать, выразить всю свою безмернуюблагодарность. Я замерла на месте, едва сдерживая порыв.

Внезапно выражение ее лицаизменилось. Мягкость ушла, уступив место предельной серьезности. Она посмотреламне в глаза взглядом, который пронзал меня насквозь.

— Но мне нужно от тебя… кое-чтовзамен…

Я вопросительно смотрела на неё.Ждала, что же она попросит взамен такого щедрого жеста.

— У нас тут тоже… отчётность… самапонимаешь.

Я кивнула. Где сейчас без этого!

— Ты должна привести кого-товзамен.

Я замерла. Это было неожиданно.

— Но… кого? И как? — еле слышнопрошептала я.

— Это будет несложно. За тобойтолько выбор. Дальше мы всё сами. Только дай нам знак.

— Это может быть… Кто угодно?