И вот они подошли ко мне. Тот же Дрейсо сканером. Черные глаза смотрели наменя безразлично, но я чувствовала легкое любопытство в его мыслях. «Интересно,сломается ли она...» Холодный металл коснулся виска. Я замерла, собрав всю своюволю в кулак. Я не медитировала, как Чжэнь. Я не злилась, как Соня. Я просто…отключилась. Я представила себя камнем на дне глубокого, черного озера.Холодным, гладким, непроницаемым. Никаких эмоций. Никаких мыслей. Только тишинаи лед. Жужжание сканера вошло в меня, пытаясь найти крючок, за который можнозацепиться, чтобы вытащить наружу все те инстинкты, что они в меня вложили. Нотам было не за что зацепиться. Там была только тьма и молчание.

Аппарат щелкнул и замолк. Дрей насекунду задержал его у моего виска, его безразличное лицо, казалось, выразилолегкое удивление. «Любопытно. Сопротивление.» Он убрал руку.

Я не почувствовала ничего. Ни новойволны развращающего жара, ни покорности. Только ту же самую, привычную ужегоречь на языке и холод ошейника на шее. Он что-то щелкнул другому Дрею, и онивышли, оставив нас втроем - Мари, которая уже закатывала глаза от переполнявшихее ощущений, Чжэнь, смотрящую на дверь с тупым ожиданием, и меня. Несломленную.Пока еще.

Дверь закрылась. Я медленно подняларуку и дотронулась до своего лица в отражении на стене. Кукла с безжизненнымиглазами. Но где-то глубоко внутри, под слоями страха, боли, тлела одна-единственнаяискра. Искра ненависти. Не яростной, как у Сони, а холодной, расчетливой итерпеливой. Они сделали из меня товар. Они выставили мою плоть на продажу. Ониотняли у меня все. Но они оставили мне одну вещь. Единственное оружие, котороеу меня осталось. Мой разум.

Глава 7

Тишина в каюте стала иной послеисчезновения Сони. Она была тяжелой, густой, как похоронный саван. Чжэнь неплакала больше. Она сидела, обхватив колени, и смотрела в одну точку, еедыхание было ровным и безжизненным. Мари продолжала жить в своем мире тихихстонов и прикосновений, полностью отгородившись от реальности. А я… я простосуществовала.

Мои мысли текли медленно, вязко,как сироп. Я пыталась вспомнить лицо матери, запах домашнего хлеба, звук дождяза окном моей комнаты в общаге. Но воспоминания были призрачными, расплывчатыми,будто принадлежали не мне, а какой-то другой девушке из другой жизни.Единственной реальностью были голые стены, холод плит под ногами и постоянное,фоновое жжение в крови - напоминание о том, что они в меня влили.

Прошло еще несколько «циклов» -приход Дреев, безвкусная паста, сон, который не приносил отдыха, а лишь былполон кошмаров, где я была не собой. В один из таких «дней» дверь открылась, ивошли не двое, а четверо Дреев. И с ними - что-то новое.

Они не повели нас на процедуры.Вместо этого они внесли струйные излучатели и несколько рулонов тонкой,переливающейся ткани. Один из Греев жестом приказал нам встать и снять халаты.Мы повиновались молча, даже Мари, чье лицо на мгновение исказилось гримасойнепонимания, но тело действовало автоматически. И началась самая унизительнаячасть нашего приготовления.

Струйные излучатели, управляемыеточными движениями Дреев, принялись наносить на нашу кожу узоры. Это не былобольно. Это было похоже на легкое, щекочущее прикосновение перьев. Но с каждымдвижением аппарата на моих бедрах, животе, груди проявлялись сложные,извилистые узоры, похожие на древние письмена или схемы микросхем. Онипереливались золотом и перламутром, подчеркивая изгибы тела, делая его ещеболее соблазнительным и… чужим. Я смотрела на свои руки, покрытые этиммерцающим орнаментом, и чувствовала, как последние остатки «Полины»растворяются под ним. Я становилась продуктом. Упаковку которого делаютпривлекательной для покупателя.

Потом пришла очередь ткани. Ее ненадевали. Ее наносили. Специальный аппарат распылил на нас облако мельчайшихблесток, которые прилипли к коже, образовав нечто вроде невесомого, почтиневидимого платья. Оно лишь слегка мерцало при движении, намекая на наготу,скрывая и одновременно выставляя ее напоказ.

Затем - волосы. Нас заставилисесть, и манипуляторы принялись укладывать наши волосы в сложные, причудливыепрически. Мои рыжие пряди были заплетены в жесткие, блестящие шиньоны,украшенные тонкими серебряными нитями, которые мерцали, словно звездная пыль. Ясмотрела на свое отражение в полированной стене - незнакомая, покрытая узорамии блестками дикарская кукла с пустыми глазами.

Финальным штрихом стал ошейник.Каждой из нас надели на шею тонкий, холодный обруч из белого металла. На немзагорелась маленькая лампочка.

«Образец 734-Дельта. Готов к транспортировке.Ожидает оценки.» - прозвучало у меня в голове его безжизненное сообщение. Япотрогала ошейник пальцами. Металл был гладким и не поддавался. Это был знаксобственности. Клеймо. Последняя печать.

Дреи отступили, оценивая своюработу своими безэмоциональными черными глазами. Они переговаривались междусобой короткими, щелкающими звуками, но я уже могла улавливать смысл.

«...показатели в норме. Реакцииожидаемые. Можно выставлять на блок.»

«Образец 734-Эпсилон (Чжэнь)демонстрирует повышенную пассивность. Возможно, потребуется коррекция послеаукциона.»

«Образец 734-Зета (Мари) стабилен.Высокий потенциал для рас с доминирующей биологической программой.»

Они говорили о нас, как обракованной или качественной технике. И в тот самый момент, когда один из Дреевповернулся ко мне, я поймала его мысленный «взгляд».

«Образец 734-Дельта. Непредсказуем.Высокий пси-индекс. Высокий риск. Высокая потенциальная стоимость.»

Он видел во мне не просто мясо. Онвидел сложный, опасный инструмент. И почему-то это наполнило меня не страхом, астранным, ледяным спокойствием. Они боялись меня. Пусть даже всего лишь какнепредсказуемый переменный в своем уравнении.

Шум обрушился на меня, едваплатформа с нашим «блоком» выдвинулась в зал. Гул голосов, щелканье, шипение,странная музыка - все смешалось в оглушительную какофонию. Воздух гудел отчужих мыслей, желаний, похоти. Сотни глаз уставились на нас, голодных,оценивающих.

Меня толкнули вперед, навращающуюся подложку. Свет софитов ударил в лицо, ослепив. Голос ведущего -какого-то многорукого уродца - зазвучал где-то рядом, расхваливая «товар». Язажмурилась, пытаясь отгородиться от этого кошмара, чувствуя, как по моей кожеползают десятки похотливых взглядов. И тогда я почувствовала его. Не взгляд.Внимание. Тяжелое, сконцентрированное. Оно исходило откуда-то справа. Оно было лишеноживотной похоти. Оно было изучающим. Голодным, но иным. Я невольно открылаглаза и повернула голову, заставив себя сквозь слезы от софитов вглядеться в тусторону.

У огромного витража, за которымклубились туманности, стояли двое. Они были похожи, но также и радикальноотличались от всех в этом зале. Не ростом - здесь были и повыше, - а скорее…ощущением мощи. Сдержанной, как ураган в узде. Тот, что был ближе, казалсявоплощением дикой, необузданной силы. Широкие плечи, мощные руки, скрещенные нагруди. Его лицо было бы красивым, не будь на нем выражения скучающей ярости. Ипо его коже - темной, с медным отливом - пульсировали и переливались сложныесветящиеся узоры. Сейчас они горели низким, тревожным синим светом. Его глаза,цвета расплавленного золота, были прикованы ко мне. Второй стоял чуть поодаль,прислонившись к витражу. Он был чуть стройнее, но в его позе читалась неслабость, а скорее усталая напряженность хищника, готового к прыжку. Его чертыбыли тоньше, аристократичнее, но в них была та же сила, что и у первого. Егосветящиеся узоры были сложнее, тоньше, и пульсировали они ровным, холоднымсеребром. Его взгляд был не таким яростным. Он был пронизывающим,аналитическим. Он словно видел не только мое тело, но и все, что под ним, ивсе, что было внутри. И в его глазах, таких же золотых, я прочитала не похоть,а… надежду? Нет, скорее, признание. Но самое странное было не в них поотдельности. А в том, что было между ними. Я чувствовала это даже нарасстоянии. Невидимую нить, как струна, соединяющую их. Энергию, которая циркулировалаот одного к другому, создавая единое, мощное поле. Они были двумя полюсамиодного целого. Бурей и тишиной. Огнем и льдом. И эта их двойственность, этоединство притягивало и пугало одновременно.

Их внимание было приковано ко мне.Только ко мне. Они не смотрели на других девушек. Их голод был иным. Они искалине тело. Они искали… ответ. И почему-то, сквозь весь ужас происходящего, мнепоказалось, что этот ответ есть во мне.

Ведущий назвал стартовую цену. Взале поднялся лес конечностей. Цены росли. А они не двигались. Они простосмотрели. И я смотрела на них, завороженная, чувствуя, как тот ледяной комоквнутри меня начинает таять под их взглядами, сменяясь странным, щемящимпредчувствием. И тогда тот, что был у витража, тот, что был тишиной и льдом,сделал шаг вперед. Его голос, низкий и властный, разрезал гул зала, как нож.

- Миллион.

В зале на секунду воцариласьмертвая тишина. Все взгляды устремились на него. Я почувствовала, как сжалосьсердце. Он сказал это не с триумфом, не с похотливым торжеством. Он сказал это какконстатацию факта. Начался торг. Кто-то пробулькал что-то, предлагая больше.Незнакомец парировал, не повышая голоса.

- Два миллиона. И это необсуждается.

Его слова повисли в воздухе. Большепопыток не последовало. Молоток грохнул. Он купил меня.

Тот, второй, дикий и яростный,двинулся с места. Он шел через зал, и толпа расступалась перед ним. Его узорытеперь светились ровным, уверенным золотом. Он подошел ко мне, набросил на моиплечи свой плащ - ткань пахла озоном и чем-то древесным - и взял меня за руку. Егоприкосновение обожгло, как удар тока. Но это была не боль. Вспышка. Озарение.

И пока он вел меня прочь из этогоада, а его брат - да, я уже знала, что это его брат - провожал нас своимледяным взглядом. Я приобрела хозяев. Или союзников. Пока было неясно.

Глава 8

Зориан

Я ненавидел аукционы. Ненавиделэтот затхлый запах похоти, алчности и отчаяния, который витал в зале. Ненавиделто, как на этих несчастных смотрят, как оценивают их плоть, словно куски мясана рынке. Но больше всего я ненавидел надежду, которую Аргон заставлял менячувствовать каждый раз. Надежду, которая каждый раз разбивалась о жестокуюреальность.

И вот она снова. Сначала — лишьсмутное ощущение в нашей общей связи, легкое смятение в океане чужих мыслей.Потом — взрыв. Чистый, нефильтрованный ужас, смешанный с жгучим стыдом и…чем-то еще. Чем-то таким ярким и живым, что перехватило дыхание. Я увидел, какАргон вздрогнул, как его татуировки вспыхнули ослепительным белым. И тогда я исам ее увидел.

Рыжие волосы, похожие на вспышкупламени в этом унылом месте. Хрупкое, бледное тело, пытающееся стать невидимкой.И глаза. О, Боги Лариана, ее глаза! Зеленые, как молодая листва после дождя,полные такого животного страха, что сердце сжалось. Но не только. Где-то всамой глубине, за этой паникой, тлела искра. Упрямая, не погасшая искра.

Когда Аргон назвал цену, я почувствовал,как наша связь, обычно хаотичная и болезненная, на мгновение затихла.Выровнялась. Словно кто-то натянул струну, и она зазвучала чистым, яснымзвуком. Это была она. Третья. Наша Третья.

Мне поручили забрать ее. Аргон,всегда благоразумный, всегда осторожный, боялся напугать ее. Но я… я не могждать. Каждый шаг по проходу отзывался в моей крови нетерпением. Я видел, какона смотрела на меня — испуганно, но без отвращения. С любопытством. Я набросилна нее свой плащ, и мои пальцы на мгновение коснулись ее обнаженного плеча. Искра.Нет, не искра — удар молнии.