Машина не способна справиться с этим парадоксом, и человек, привыкший к машинному мышлению, тоже не способен на это. Хотя можно вырваться из этого замкнутого круга, если признать саму проблему несущественной, забыть о причинах и следствиях. В чань-буддизме есть известные строки одного из патриархов, великого наставника Хуэйнэна^[12]:

Просветление-бодхи изначально не имеет древа,
А светлое зерцало не имеет подставки.
Коли природа Будды всегда совершенно чиста,
То где на ней может быть пыль?^[13]

Журналист: И последний вопрос. Вас не тревожит тот факт, что на месте психолога может оказаться искусственный интеллект?

Пациент: Ну, знаете, как бы это сказать…

Журналист: Мы не будем обсуждать, насколько это обоснованно и должно ли так быть. Просто скажите, вас это не тревожит?

Пациент: Если говорить о тревогах, по-моему, люди не более надёжны, чем машины, так ведь? Раньше мы не верили, что появятся беспилотные автомобили, не верили, что роботы смогут готовить еду или диагностировать людей и прописывать лекарства, но сейчас вряд ли найдётся человек, считающий это чем-то странным? Машины не будут водить в нетрезвом состоянии, не плюнут в вашу еду из-за плохого настроения, не станут назначать дорогие лекарства ради того, чтобы потом получить вознаграждение от производителя. Короче говоря, меня наличие машины на месте человека не тревожит.

Журналист: Но разве психолог не другое дело?

Пациент: По-моему, особой разницы нет. Раньше ведь люди протестовали против того, чтобы роботы диагностировали людей? Говорили, что роботы не смогут понять, что чувствует человек, не знают, что такое боль, что такое комфортная среда, но по факту никакого значения это не имело. Психологи ведь тоже диагностируют, просто методы у них другие. Главное, чтобы они понимали, что не так с человеком. К тому же, честно говоря, у живых людей тоже хватает эмоций и желаний. Если каждый день слышишь уйму неприятных вещей, это же в конце концов начнёт угнетать? Это тоже довольно бесчеловечно, если подумать.

Журналист: Значит, по-вашему, лучше передать это искусственному интеллекту?

Пациент: Зависит от результата, кто лучше сработает. Я уверен, что технологии не стоят на месте, и благодаря прогрессу рано или поздно так и случится.

Быть может, самый важный вопрос заключается вот в чём: живя в эпоху стремительного развития технологий, мы должны раз за разом переоценивать ситуацию, заново определять, какие задачи требуют участия человека, а какие – робота. Задачи, которые мы раньше считали непосильными для машин, роботы могут выполнять не хуже, а порой и лучше. В процессе развития мы, возможно, обнаружим, что «человек» на деле звучит не так уж и гордо, и поймём, что во многих ситуациях присутствие человека для другого человека совсем не обязательно.

Это может вызвать у нас тревогу или уныние, может привести к отчаянию, но при этом заставит задуматься о том, что значит быть человеком по отношению к другим людям. Совсем так, как во время консультации у психолога, когда мы копаемся в собственных эмоциях и мыслях, для нас этот процесс превращается в драгоценную возможность лучше понять себя.

Сегодня роботы так и не могут ответить на древнейший вопрос «что есть человек?». Значит, как бы всё ни менялось вокруг нас, нам придётся снова и снова возвращаться к оставленной две с лишним тысячи лет назад заповеди Дельфийского оракула:

γνῶθι σεαυτόν^[14]

Апрель – июль 2015 года

В небесах
天上

Когда Хайди было пятнадцать, она одна жила на корабле.

Корабль был небольшой: всего метров пятнадцать от носа до кормы, и шесть от левого до правого борта. Небольшой, но крепкий, и всё необходимое для жизни в нём было. Он достался Хайди от родителей, десять лет назад они продали дом на острове, купили корабль и с тех пор втроём с дочерью жили там. Тесновато, конечно, было, но хоть не одиноко. Потом родители состарились и один за другим отправились доживать свои дни на остров, а девочка одна осталась внизу.

Раньше здесь был город под названием Сямынь. Так назывался и сам остров, который соединялся с материком тремя мостами. Но море с каждым днём поднималось всё выше, и Сямынь постепенно уходил под воду. Из нескольких сотен тысяч жителей города большая часть переехали, но некоторые так и не смогли с ним расстаться, поэтому жили на кораблях и лодках. Сперва воды было немного, и над морем всё ещё возвышались многоэтажки, похожие на острова из стали и бетона, между которыми курсировали лодки, а кто-то ещё пытался выращивать злаки и овощи на крышах домов. Потом город потонул окончательно, на сотни километров вокруг раскинулось лишь пустынное море, и семьи на кораблях потихоньку исчезли.

К юго-западу от Сямыня раньше располагался ещё один крохотный островок под названием Гуланъюй. Изумительная природа, приятный климат, множество симпатичных стареньких домиков, вековые деревья и диковинные цветы – этот остров привлекал туристов и славился по всему миру. Может быть, как раз из-за его красоты люди не могли позволить ему затонуть вместе с Сямынем, и тогда они подняли остров на воздух – тот круглый год парил в облаках, купался в солнечном свете и дождевой дымке, а все, кто там побывал, говорили, что это просто райское место. Вот только прежним жителям Гуланъюя совсем не довелось этого видеть, всех их согнали вниз, кто-то уехал, а кто-то остался жить в лодках вместе с сямыньцами.

Так всё обычно в мире и бывает.

Хайди привыкла жить на корабле в одиночку и совсем этим не тяготилась. Раз в две недели приходило грузовое судно, можно было купить необходимые вещи и продукты. Не приходилось беспокоиться и о питьевой воде, ведь каждый день шли дожди, и бочка на палубе всегда была полной. Была у Хайди и работа: она ныряла в море и доставала людям вещи из затопленного города. Это, конечно, было опасно, но зато и денег приносило достаточно, сплаваешь раз в недельку-две – и хватит на все бытовые расходы. Нырять Хайди научил отец, раньше он именно так содержал их семью, когда они ещё жили втроём. Теперь же Хайди надо было самой заботиться о себе, но жадностью она не отличалась – хватало бы на еду и одежду, да и ладно. Если везло подзаработать чуть больше, то остаток прятала в шкатулку под кроватью. Она верила, что в один прекрасный день сможет достать эти деньги и отправиться путешествовать далеко-далеко. Но куда именно, она так и не придумала.

Кроме родителей, у Хайди был ещё старший брат. Брат уже много лет как покинул Сямынь, жил в городе где-то на севере, говорили, женился, завёл ребёнка. Как выглядел брат, Хайди не очень-то хорошо помнила, помнила только, что тот хорошо рисовал и учился в Сямыньском университете. Ещё она помнила, что у университета было озеро с каменным мостиком, а у мостика – пара бронзовых статуй. Среди них – изваяние высокого юноши, он стоял, скрестив руки на груди, губы поджаты – не поймёшь, улыбается или нет. Давным-давно брат водил её к озеру рисовать с натуры и, постукивая по голове изваяния, говорил: «Не волнуйся, этого можно и не таким красавчиком нарисовать». Эта сцена глубоко отпечаталась в памяти девочки. И только потом она узнала, что это был студент факультета скульптуры Сямыньского университета, которого просто пригласили стать моделью для памятника благодаря его привлекательной внешности. Вроде бы они с братом дружили, но потом разругались из-за девушки и перестали общаться.

Однажды ночью Хайди разбудил телефонный звонок. Она взяла трубку и долго ждала, пока, наконец, не услышала охрипший уставший голос на проводе, и тогда поняла, что звонил брат.

– Он умер, – два слова и никаких объяснений.

Она было хотела спросить кто, но слова комом застряли в горле, а в голове всплывали знакомые и чужие лица. После долгого молчания снова раздался голос брата:

– Как будет возможность съездить в университет, выпей в его честь за меня. – И тот тут же повесил трубку.

Ей сперва показалось, что это сон, но дождь и волны за окном ревели сквозь тёмную ночь, точно плотная мокрая сеть, вынося на берег воспоминания. Сон не мог быть таким жестоким, таким безжалостным. Она встала, накинула дождевик и вышла на палубу. В бескрайнем мире вокруг не было ни луны, ни лучика света, лишь смутно виднелись зловещие очертания волн, которые свирепо бились о борт корабля, извиваясь, точно хищная стая древних чудищ. Сколько же улиц потонуло под этими громоздившимися друг на друге водяными каскадами, сколько домов, сколько бездонных озер, сколько разбросанных тут и там мостиков. Сколько ещё людей помнят их названия, этих прекрасных покинутых мест.

– Сямынь, – произнесла она мягко, на кончике языка.

Океан всё так же молчал, и слово её, точно тёмная бусина, упало в воду без малейшего всплеска. Она подняла голову и взглянула в ночное небо, затянутое чёрными тучами, совсем непроглядное, лишь бесчисленные нити дождя слегка мерцали во тьме.

Вот и всё, не видать, не слыхать. Места, где она родилась, её Страны персикового источника^[15] – больше нет, теперь её половина ушла под воду, другая вознеслась в небеса.

Сколько пения птиц, аромата прекрасных цветов, сколько позабытого прошлого.

Она снова вспомнила друга брата, того высокого юношу, имени которого даже не знала, знала лишь то, что этой ночью его не стало. Кто знает, как он погиб – был ли это несчастный случай, или какая болезнь, или же сам решил спрыгнуть с крыши высокого здания. Она до сих пор помнила высеченное из бронзы лицо, губы поджаты – не поймёшь, улыбается или нет. Каким же красивым оно ей казалось – она только теперь осознала, как обожала его тогда. Теперь он был мёртв, его тело отправили в печь, чтобы там сжечь дотла, а всё, что осталось, – лишь бронзовое изваяние, которое неподвижно возвышалось где-то в толще ледяных вод. А впрочем, что в этом плохого? Разве живопись, фотографию и скульптуру не придумали как раз для того, чтобы искусство переживало людей?

В море – своя жизнь и своё веселье, кто знает, вдруг в него влюбится прекрасная принцесса-русалка.

Эта мысль немного успокоила её, и она вернулась в каюту, чтобы лечь спать. Маленькую кровать покачивало на волнах, но она уснула, словно младенец, во сне не было ни шума дождя, ни ветра, ни рёва волн, только бесконечный золотистый солнечный свет, который сочился наружу будто мёд, густой и сладкий.

Утром по-прежнему шёл дождь, небо окутало низкой завесой из облаков, казалось, протяни руку – и сможешь дотронуться. Хайди встала, вымыла лицо и почистила зубы, набрала воды, чтобы заварить чай. Вода закипела, и Хайди вдруг увидела, что на корабль неуклюже взбирается незваный гость, а в руках у него – мокрый дорожный мешок, точно выловил из моря собаку.

Неужто гости, к ней уже больше месяца никто не заглядывал. Она глядела на посетителя, теряясь в догадках. Лицо, спрятанное под капюшоном, казалось дряхлым, но ещё больше поражал его тёмный цвет, точно старик многие годы провёл под солнцем – привилегия, доступная только богатым, хотя его облик и манера держаться вряд ли выдавали в нем богатея.

Она отыскала хороший чай, который оставил отец, и налила старику чашку дахунпао.

– Хороший чай. – Старик поднёс чашку к губам и выпил одним глотком. – Наверное, непросто на корабле заварить канху-тэ по всем правилам?

Заваривать гунфуча^[16] – или канху-тэ, как говорят фуцзяньцы, – её тоже научил отец.

– Откуда вода, дождевая?

– Да, с улицы.

– Похоже, на корабле жить не так уж и плохо, как говорят.

Его говор звучал знакомо. Местные путали «ф» и «х», так что своего земляка было легко отличить от приезжего.

– Скажите, а вы откуда?

Она подумала, что старик, как и брат, должно быть, переехал жить в какой-нибудь город на материке, который ещё не затопило. Но старик указал пальцем в небо. Хайди удивленно ахнула:

– Вы с острова?

– Да, оттуда.

– Вы путешественник?