– Кто? А что, похож? – Старик засмеялся и покачал головой. – Я там работаю.

– А кем?

– Почтальоном.

– Почтальоном? А кто это?

– Ну, кто письма носит.

Хайди наконец вспомнила, что на Гуланъюе и вправду раньше был почтальон, каждый день, закинув на плечо почтовую сумку, он бродил по улицам от одного дома к другому и разносил письма. Улочки шли вдоль и поперёк острова, пересекаясь, точно дорожки в лабиринте, узкие и крутые, ни на машине, ни на велосипеде не проедешь, так что только и оставалось, что ходить пешком. Доставить письмо или посылку вовремя было задачей непростой, поэтому единственный на острове почтальон работал без выходных и в любую погоду.

Что же с ним стало потом? Говорят, почтальону разрешили остаться и продолжить работать на острове, видимо, из любви к диковинкам – так что и сам почтальон превратился в своего рода артефакт, привлекавший туристов, даже в брошюрах о Гуланъюе о нём был целый раздел. Хайди уже очень давно не читала этих буклетов с хорошей печатью.

– А ты, девочка? Ты откуда? – спросил старик.

У Хайди снова перехватило дыхание.

– Я тоже жила на острове.

– Ну да, я так и подумал. – Старик кивнул. – Где был твой дом?

– На улице Справедливости. Улица Справедливости, дом номер два.

– Справедливости… Точно, напротив детского садика «Солнечный Свет», у районного правительства, маленькая улочка в горку.

– Да, именно так.

– Улица Справедливости, два, раньше там был старый дом, а во дворе росли пиростегии, они вились по стенам и перекидывались на улицу.

– Это мой отец высадил.

– Раз так, я его, должно быть, видел. – Старик сощурился, старательно вспоминая. – Невысокий, всегда улыбался… и, кажется, нога у него была плоховата.

– Да, получил травму на производстве.

– Человек хороший.

– Ага.

Вода в чайнике на индукционной плите всё бурлила, белый пар вырывался из-под крышки с ритмичным свистом.

– Там теперь ничего уже нет, да? На Справедливости, два.

– Давно, – ответил старик. – Всю улицу снесли.

– Вилл, наверное, понастроили?

– Вилл, гостиниц, бассейнов… Конца и края не видно.

Гуланъюй, этот остров, вечно купающийся в лучах солнца, эта сказочная страна, парящая в воздухе, он теперь уж вовсе принадлежал туристам. Хайди стало любопытно, как он сейчас выглядит, бьются ли волны клубящихся облаков о песчаные пляжи? Останавливаются ли в порту величественные воздушные дирижабли, набитые туристами? Прячутся ли где-то в лабиринте кривых улочек те закусочные, где подавали суп с рыбными шариками и устричный омлет?^[17] Играет ли вечерами рояль в старом концертном зале?

Вот только дома, принадлежавшего ей, больше не было. Улицы Справедливости, 2, дворика, усаженного пиростегиями – лианами с огненно-красными цветами, ничего этого не было. Хайди закрыла глаза, жар цветов пиростегий будто жёг её изнутри.

– Так ты, получается, выросла на острове? – снова спросил старик.

– Да, там.

– А теперь одна живёшь на корабле?

– Да.

Старик сощурил глаза и огляделся вокруг. Маленький кораблик скользил по глади бескрайнего моря, в воду шумно плюхались капли дождя.

– А родные?

– Брат переехал. Родители в возрасте, им было сложно расстаться с домом, теперь они на пенсии там, на острове. – Хайди кивнула на фотографию на стене.

На фотографии было две кошки, одна большая и полосатая, вторая худенькая трёхцветная. Вид у них был уставший, словно они уже всё поняли о мире людей.

– Мы давно не общались, даже не знаю, как у них сейчас дела. А вы их не видели?

Старик внимательно посмотрел на фотографию.

– Кажется, мордочки знакомые, но точно сказать не могу, на острове много кошек.

Хайди кивнула. Когда переселяли жителей Гуланъюя, то всем дали подписать соглашение, что после пятидесяти они смогут вернуться, так сказать, к родным корням, провести спокойную старость. Только вот должны будут отказаться от прежнего тела. Так много людей на маленьком острове не поместится.

– Ну, ничего не поделаешь. Куда уж нам, простым смертным, теперь жить на Гуланъюе. А если так подумать, то кошкой даже и лучше, спокойней: не нужно работать, снимать жилье, каждый день только лениво дремлешь на солнышке, ещё и туристы кормят, не голодно и не холодно, всё равно что святой.

– Наверное, не много там таких, как вы, кто смог остаться и работать всё это время?

– Да, мне, считай, повезло, – вздохнул старик.

Вода вскипела, и Хайди снова встала, чтобы заварить чай. Снаружи всё так же лило как из ведра, капли стучали по палубе.

– Тогда как же вы оказались здесь, внизу? Говорят, спуститься сюда – дорогое удовольствие.

Старик замялся.

– Я… Я в прошлом месяце вышел на пенсию.

– На пенсию?

– Своё отработал, вот и пришлось спуститься.

– То есть… Вы больше туда не вернётесь?

– Не получится.

– Но почему… Почему было не остаться?

– Хоть там и жизнь как у небожителя, всё ж не всякому понравится, – усмехнулся старик. – К тому же, если станешь кошкой, то уже не выберешься с острова, а мне ещё есть куда отправиться.

– И куда же?

Старик протянул руку и указал под ноги:

– За этим я к тебе и пришёл.

– Вы хотите сказать… Сплавать на дно?

– Да, я бы хотел посмотреть, что там.

– Но… Нырять опасно, а вы уже в возрасте…

– Ну и что, что в возрасте. – Старик закатал рукава, обнажив тощие загорелые руки. – День за днём то в горку, то под горку, вечно пешком, жарился на солнце десятки лет, ты ещё поищи такого крепкого, как я!

– Но…

– Послушай, девочка, – перебил её старик, – я вырос здесь, в Сямыне.

Хайди застыла.

– Потом уехал на Гуланъюй работать и почти не возвращался. Когда Сямынь затопило, уезжать я не хотел, но что уж тут сделаешь. Вот и оставалось только ложиться на берегу и сквозь просветы меж облаков смотреть вниз, смотреть, как дом, в котором жил раньше, день за днём уходит под воду. Я столько лет прожил на острове, но не было ни ночи, чтоб мне не снился этот город. Его затопило, но наверняка всё осталось на своих местах. Я постоянно думал, что, когда уйду на пенсию, обязательно сплаваю вниз и взгляну на места из своих снов.

«Места из снов, значит», – подумала Хайди. Оказывается, каждый во сне видит свои места. Ей снился остров на небесах, пока она засыпала в каюте, а старику там, наверху, каждую ночь снился подводный город.

После долгого молчания она ответила:

– Ну хорошо, я сплаваю с вами.

Они переоделись в гидрокостюмы, надели маски и ласты, водрузили на спины тяжёлые кислородные баллоны и вместе нырнули в ледяную морскую воду. Солнца не было, и под водой стоял мрак, будто плывёшь в мутном растворе. Мёртвая тишина непривычно звенела в ушах, привыкших к шуму дождя.

Хайди вспомнила, как много лет назад отец впервые взял её с собой на дно. Это было волшебное чувство, будто порхаешь в тёмно-синем ночном небе, а со всех сторон пустота. Город тогда ещё ушёл не так глубоко, и у отца было много работы, каждый день приходилось нырять к его мрачным руинам, чтобы достать какие-то вещи клиентов. Ключи, старый фотоальбом, помолвочное кольцо, жестяную коробку со стеклянными шариками… Что-то они не успели забрать, когда покидали дома, о чём-то – вдруг вспоминали спустя много лет, иной раз вещи находились легко, а иной – приходилось и потрудиться.

От вида всех этих штуковин Хайди переполняло любопытство: что за люди их хозяева, какие истории с ними связаны? Иногда ей и впрямь хотелось расспросить клиентов, но отец не разрешал. Оставалось только смотреть, как те один за другим забирают предметы, которые раньше им и принадлежали, а их истории, точно невесомые пузыри на воде, поднимаются в воздух в лучах солнца и лопаются, исчезая насовсем.

Ржавый велосипед, книга с вымокшими страницами, одинокая туфля на каблуке, плюшевый мишка, спрятанный под кроватью…

Давление под водой постепенно становилось всё выше, барабанные перепонки болели, грудь сдавливало. Хайди знала, что это значит: они всё ближе к Сямыню, городу, затерянному под водой.

Это было словно смотреть вниз на землю в окошко самолёта, перед глазами скользили холмы и озёра, улочки и дома, вот только морская вода окрашивала их в причудливые цвета – от салатового до синего ультрамарина, от серебряно-голубого до сверкавшего бирюзового, от серого цвета грудки воробья до мышиного, от цвета зелёного чая до яркого травянистого, от красного кармина до ржаво-оранжевого… Деревья, прежде живые, теперь уже умерли, но на мёртвых деревьях, камнях и кирпичных черепицах уже поселилась новая жизнь, вслед за течением колыхались густо-зелёные водоросли, их нечёткие очертания дрожали в воде. Такую картину было не под силу вообразить обыкновенному человеку, и не под силу описать никакими словами.

Мёртвый город, живой город, забытый город, оставшийся в воспоминаниях город.

Подводная страна из грёз тысяч людей.

А может быть, просто общий сон тысяч людей.

На вершине ближайшего к ним холма смутно виднелись каскады загнутых крыш, вздымавшихся вверх одна за другой вдоль склона горы, Хайди узнала храм Наньпутосы. А вот и Сямыньский университет у подножья, бронзовый памятник тому юноше ведь так и стоит там у озера? «Прости, в этот раз не успею повидаться с тобой, – подумала про себя Хайди. – В следующий раз обязательно загляну, ты ведь всегда будешь на своём месте, не правда ли, может, дождёшься, пока море высохнет вовсе».

Пройди немного к востоку от Сямыньского университета, вдоль кольцевой дороги, что идёт по всему острову и огибает университет с юга, и окажешься у Цэнцоаня. Хайди помнила, что раньше здесь был рыбацкий посёлок со множеством улочек, где торговали вкусными и дешёвыми морепродуктами, летними вечерами люди сидели на улицах, пили пиво, закусывая жареным кальмаром, аромат разносился по всей округе. Огромные вывески этих кафешек всё так же торчали вверх, только вот надписей на них уже было не разобрать.

Они опускались всё ниже и ниже, ныряя под козырьки крыш, низеньких и высоких, как рыбки проворно пробирались по узеньким улочкам. Тысячи тысяч дверных и оконных проёмов смотрели наружу, точно пустые глазницы, мелкие и крупные рыбы сновали туда-сюда, будто в замках из кораллового рифа.

Наконец, они задержались у простенького небольшого домишки, и Хайди поняла, что это и есть дом старика.

По стенам, дверям и окнам ползли густые зелёные водоросли, бережно обволакивая весь дом, точно тяжёлая плотная плёнка. Хайди и старик с огромным трудом открыли оконную створку, наружу на свет фонарика испуганно выскочила стая рыб, будто призрак, светившийся в темноте.

Они друг за другом устремились внутрь.

В комнате стоял мрак, предметы с нечёткими очертаниями плавали в воде, так сразу и не поймёшь, что это. Хайди вдруг ощутила печаль, много лет назад отец говорил ей, что дом – он как человек, тоже дышит, растёт, радуется и грустит, рождается, живёт, болеет, стареет и умирает… Этот, похоже, умер уже давно. Последние кусочки его души только что рассеялись вместе с выскочившими рыбками, осталась лишь пустая скорлупка, а внутри её – лишь мёртвая, замогильная тишина.

Старик ступал нетвёрдой походкой, выставляя вперёд руки, точно слепой, ладонями в перчатках от гидрокостюма ощупывал каждый предмет. Сколько же историй теперь покрылось водорослями и ржавчиной, пожалуй, лишь одному ему было известно. Хайди про себя твёрдо решила, что поможет ему унести отсюда столько вещей, сколько сможет.

Пепельницу, чайный сервиз, стул, даже огромный термос…