Я мертвый человеческий макет.
Я пустая упаковка из-под сигарет.
А может, просто дым.
Больше не останусь с ним.

– У меня родился сын! – кричит он вслед. – Даник, у меня родился ребенок. – Я поворачиваюсь. – Твой брат. Господи, у вас один цвет глаз. У тебя есть брат, – напирает он.

– Как его зовут?

– Вячеслав. Слава. Ему восемь месяцев. Я хотел тебе рассказать, но твоя мать…

ЕЛЕНА! ТВОЮ БЫВШУЮ ЖЕНУ! МОЮ МАТЬ! ЗОВУТ ЛЕНА!

Я – лист. Я высох. Меня срывает ветер и несет. Я легкий… высохший… листок. Я свободен. И спокоен.

– …Она подумала, что тебе пока лучше не знать. Но… какой смысл это скрывать. Это же хорошая новость, – то ли утверждает, то ли спрашивает он и смотрит на меня, как будто я сдаю тест на человековость. Не может ведь рождение ребенка быть чем-то плохим? Или может? Или…

В моих ушах звучит страшный голос: «ТОГДА НЕ НАДО БЫЛО ЕГО РОЖАТЬ!» – что-то из прошлого. Что-то из детства. Голос, который я любил, а теперь ненавижу.

– Да, – киваю я. Дети всегда хорошо. А особенно хорошо, когда есть и родители. Вообще прекрасно, если есть оба и в одной квартире.

– Хорошо, – выдыхает учитель, улыбнувшись. Похоже, тест пройден. Он вытирает влажные красные глаза и нос. – Хорошо… Прости, что я так. Огорошил. Я хотел сделать это в удобный момент, а получилось так. Теперь мне гораздо легче. Когда сказал. Приходи завтра утром на «Светлую сторону».

– Это что?

– Это риторический турнир.

– Типа батл?

– Дебаты. Только не как в интернете, где эти татуированные придурки друг друга матом кроют. Я знаю, что ты очень умный. Тебе понравится. Интеллектуальный спор. Приедет команда из Гатчины. Наша тройка против их. Капитан наших – ваша староста Карина, все ребята свои. Придешь поболеть?

Рябцева Карина. Большие круглые глаза, ямочки на щеках, нежные руки. Светлая улыбка.

– Приду.

– Отлично. Завтра в девять, актовый зал. Недавно сделали ремонт. Тебе понравится. Все, молчу.

Я разворачиваюсь и ухожу, оставив на парте у двери его ручку. Я знаю и он знает, что мне от него ничего не надо.

Ни ручки, ни привета.
И под дулом пистолета.
А то, что сломалось, починю сам —
Не настолько туп, чтоб идти по старым путям.

На выходе из колледжа вижу Карину и Джамала на скамейке. Мне хочется подойти к ним, чтобы подойти к ней. Поблагодарить его за учебник, чтобы затем поблагодарить ее за руки. Но я не сделаю этого. Я надеваю капюшон, наушники, но не успеваю включить песню, как слышу сбоку:

– Эй, Савин! – Карина машет мне. Я делаю вид, что не вижу и не слышу. Не потому, что не хочу подходить, но потому, что не знаю, как это сделать нормально. Как будто делаю это каждый день. Слышу свист. Такой громкий, что невозможно игнорировать. Поворачиваюсь. Джамал, вынимая изо рта мизинцы, подзывает меня. Теперь придется идти. Такой свист я бы услышал и из дома.

– Это неважно. Смысл же в том, чтобы победить мозгами, – говорит Карина.

– Я же не предлагаю мухлевать! – бойко отвечает Джамал. – О, вот и он.

– Спасибо за книжку, – говорю ему и, повернувшись к старосте, пытаюсь поблагодарить и ее, но в процессе собирания слов в предложение понимаю, что не могу собрать даже «спасибо, что подержала за руки». Хотя прозвучало бы стремно. Зато мама бы обрадовалась – Данила держался за руки с реальной девушкой.

Я глохну на полпути, ничего ей не говоря.

– Джамик, не надо, – говорит Карина, вставая со скамьи.

– Дмитрий Наумович одобрит!

– Никаких искажателей!

– Тогда крикун! – предлагает он, пропустив ее слова мимо ушей. – Посмотри на Валеру! Я тоже так могу – кричать пять минут.

– Я капитан, и я против. А ты в резерве, мы все сделаем сами. Я же говорю тебе, у меня есть план, хоть Дмитрию Наумовичу он и не понравится.

– Ответственно заявляю, что ты не используешь весь наш потенциал!

– Все, я побежала. Даник, – произносит она мое имя так, как ко мне обращался только учитель, в детстве, когда он еще был моим отцом. Больше никто. – Рада была поболтать!

Она убегает, а мы провожаем ее взглядами.

– Кто, по-твоему, такой искажатель? – задает Джамал неожиданный вопрос, продолжая смотреть вслед Карине. Наверное, со стороны мы выглядим влюбленными в одну девушку дураками.

– А?

– Искажатель – кто это?

– Я не… – пытаюсь я инстинктивно выйти из разговора, но, вспомнив данное маме обещание про общение с ребятами, собираюсь, обдумываю и отвечаю: – Наверное, тот, кто что-то искажает?

– В натуре, ты кэп. Но вообще да. Шаурма ужасная еда. Никакого вкуса. Что думаешь?

– Мне норм, – пожимаю плечами.

– То есть вы хотите сказать, что это нормально: нарушая все санитарные нормы, готовить это «блюдо», – он рисует кавычки в воздухе, – фактически на открытом воздухе, используя непроверенное мясо, а также умудряясь в течение дня толком не мыть свои кухонные приборы, ваш, так сказать, инструментарий, излюбленный мухами и тараканами. Так вы считаете? Кашлять и чихать на это? – напирает он, сдвинув брови.

– Ну… смотря где готовить… – теряюсь я, а затем сдаюсь. – Но я не… не понял.

– Вот, брат, это искажатель, – внезапно он меняется в лице и встает. – Я сделал утверждение. Шаурма – ужасная еда. Ты был против, то есть фактически опроверг мое утверждение, сказав, что она вкусная. Так?

– …Так, – отвечаю я, пытаясь проследить за мыслью. Мы спускаемся по широким и длинным бетонным ступенькам к воротам, у которых дядя Кеша, ковыряясь в носу, топчет асфальт.

– И чтобы в глазах жюри выйти победителем, – он указывает на охранника – тот непонимающе чешет репу, – я должен растоптать твою позицию. Но что бы я ни сказал, ты все равно любишь шаурму. Мне не победить в честном споре.

– И поэтому ты искажаешь наш разговор так, чтобы всем казалось, что я поддерживаю приготовление ее в местах, нарушающих санитарные условия?

– Да! У тебя работает башка! – почти удивляется он. Немудрено. Для всех одногруппников я, наверное, тормоз. – Твое дело – не поддаваться на эти уловки и вернуть меня к реальной сути спора. Это секрет победы над искажателем.

– Понял, – киваю я.

– Раньше участвовал в дебатах?

– Не-а. Это не мое. Я… это… не особо перед людьми. Ну…

– Это мы исправим, брат, – отмахивается он. – Надо просто пробудить в тебе… – он останавливается, задумавшись, а потом подходит ближе, тычет пальцем меня в грудь и как-то мрачно говорит: – Пробудить в тебе твою… темную сторону. Скоро ты все поймешь.

– У меня все нормально, – отвечаю непонятно на что. У всех, наверное, есть темные стороны. Но я знаю все про себя. Почти все. Слишком много времени провел, копаясь в себе. Понятное дело, что там темно. Во всех темно, если глубоко копаться, но если суть его утверждения в том, что я ужасный человек, то нет. Я могу быть ни рыбой ни мясом, но человек я нормальный. Людям плохого не желаю и гадостей не делаю. И хоть инспектор по делам несовершеннолетних Алексей Корчин из города Кинешмы не согласен, психолог Александра Пална подтвердит.

Мои проблемы в другом, и за этим лучше к человеку, считающему себя моим отцом.

– Да ты сумасшедший! Гребаный псих, – продолжает он давить.

Я замолкаю, не находя в себе сил защититься. А потом понимаю:

– Опять ты…

– Поймал! Ха!

– Искажатель?

– Не-а. В этот раз лжец. Тут надо уловить разницу. Сейчас я накидал немного, а тогда чуток перекрутил. Ты странный, брат. Но ты же не псих? – спрашивает он, но, не дождавшись моего ответа, накидывает рюкзак на плечи и ускоряется вдоль дороги. Мне в другую сторону, поэтому я не очень за ним спешу. Развернувшись, он спрашивает: – Шаурму будешь? Бомба. Без тараканов. Вроде.

«Не знаю», – отвечаю я мысленно на его вопрос. Но не про шаурму, а про мое ментальное состояние. Про то, псих ли я, про то, остались ли во мне темные стороны, о которых я не знаю и которые надо пробудить. Про все одно сплошное «не знаю».

Завтра утром в кабинете нового психолога (или уже психотерапевта, я не разобрался, но какая разница) будем пытаться ответить на этот вопрос, чувствую ли я вновь желание кому-нибудь сделать больно. И если я отвечу неправильно, мне предстоит знакомство с новым инспектором по делам несовершеннолетних.

ЭПИЗОД 2
Η ΣΚΗΝΗ | СЦЕНА

Мы идем вдоль железной дороги, разделяющей город на две части. Западную часть называют Жестянкой из-за огромных свалок металла со всего Северного Урала, а восточную – Нефтянкой из-за огромного завода по переработке нефти. На пересечении этих улиц стоит цех по производству пилорамы, откуда доносятся страшные звуки: что-то пилится, что-то грохочет, а что-то скрежещет. На главном перекрестке города было бы логичней иметь несколько ресторанов или «Пятерочку», но разгадка в том, что вокруг этого цеха, где работали буквально все жители, и начал разрастаться поселок. Дерево сто лет назад решало, но ситуация поменялась. Когда нашлись нефть и газ, если выражаться игровым сленгом, поселок апнулся до полноценного города. Вопрос в том, что будет, когда нефть и газ кончатся. Как я узнал сегодня, со слов Дмитрия Наумовича, город не готов превращаться обратно в поселок.

Джамал молча идет вдоль завода, активно с кем-то переписываясь.

– Чуть суета, – бросает он за спину, видимо извиняясь, хоть я ничего и не говорил, а затем записывает голосовое: – Да понял я. Вечером закину. Сейчас нет возможности. – Мы обходим завод, из глубин которого доносится какой-то очень живой для механизмов звук, будто урчание дракона. – Наконец-то! Это брат двоюродный. Задолбал. То это, то то, в натуре, темщик.

Ничего не отвечаю и сворачиваю за ним. Мы вдруг оказываемся в широком дворе, в отличном состоянии, со скамейками и детской площадкой, а в центре большая круговая кабинка с вывеской «ШАУРМА ХАЛЯЛЬ № 1».

– Был тут?

– Нет, – отвечаю я, сдержав позыв объяснить, что в принципе в городе не был нигде, кроме колледжа и супермаркета.

– Это мужики с завода намутили, – он кивает в сторону двора. – Тут раньше был какой-то пиздец. Все в грязи, в лужах. Салам алейкум! – кричит он через площадку мужику сорока лет, который качает ребенка на качелях. Тот поднимает руку. – Тут много всех. Наших-ваших-всехних. Короче, островок СССР, как сказал бы мой отец. Свобода, равенство, труд, май. Или как там? Короче, все собрались и сами забабахали. Пока от этой администрации чего-то дождешься… Если бы ты видел, какой тут был срач год назад. Хотели поставить скамейки вначале, приходят одни, мол, идите в ЖКХ, другие отправили в какой-то градостроительный отдел, потом в архитектурный. Там кричат: «В смысле для людей скамейки? А вам че с этого?» Понимаешь? Они уже настроены, что у всех какие-то схемы заготовлены. Дядя Миша, владелец цеха, рассказывал, какие они охреневшие – сами не делают и делать не дают. Короче, ночью внаглую залил асфальт, повесил на входе проект… Ну как это все будет выглядеть в конце, и начал работу со всеми желающими. С администрации прибежали: произвол, туда-сюда, он им полтинник, и добазарились на месте. За пять минут, за слова отвечаю. Своими глазами видел, как они изменились, когда бабки увидели. И вот, – Джамал широким жестом охватывает весь двор, – замутили площадку и бахнули по центру шаурму. – Смеясь, он завершает: – А мэр им грамоту потом.

Мы подходим к окошку шаурмичной, в которую он зачем-то засовывает полбашки.

– Салам алейкум, – смеется он, – эй, че там, че там?

– Заходи давай! – кричат изнутри.

– Не, у меня сегодня суета. Дядя тут?

– Нету. Вышел. И у тебя суета, и у него суета, как будто родственники.

– Опять у тебя шутки за двести. Намути, да, две штуки. Большие, – Джамал выглядывает наружу, смотрит на меня оценивающе и возвращает голову внутрь, – да, две большие.

– Две тебе зачем? Двумя руками будешь кушать, что ли? Левой нельзя. Харам, – смеется тот, изнутри, с жестким акцентом.