– Неплохо. Шутка за триста. Сделай, да, по-братски, я тут с кентом. Он в городе новенький.

– Ва!

У окна, где стою я, раздвигается штора, и на меня смотрит смуглый азиат сорока пяти лет.

– Новенький, что ли? – усмехается он непонятно чему. Я киваю. Он улыбается еще шире. – Тогда, брат, мы тебе много мяса закинем. Ты какой-то мелкий. – Смотрит на Джамала. – Это на ще… Щепкий?

– Щуплый, – подсказывает одногруппник.

– Щуплий! Во. Надо исправить, жи есть. – Он говорит что-то на своем языке, и за его спиной, тоже ухмыльнувшись, принимается за работу еще один, помоложе.

– Не говори «жи есть». Это дагестанская тема. Вам не подходит.

– Как нравится, так и говорю. Залипло «жи есть». Джама, залетай, да. Сейчас с центра большой заказ будет. Еще две руки нужно.

Пока они болтают, я робко подсовываю сохраненную мной для непредвиденных случаев купюру в тысячу рублей.

– Тормози. – Джамал подмигивает мне. – Это мое место.

– Ты че пургу несешь, – старший опять выглядывает из окна. – Блондин, майонез много или мало любишь, брат?

– Много, – киваю я, хотя не блондин.

– Дяди место, – сознается Джамал, и мы садимся, видимо, на скамейку ожидания.

– Это таджики, – он кивает за спину. – Бомбовые мужики. Дядя нанял. Они настоящие профи. Магистры люлей и шаурмы.

– Ты тут подрабатываешь? – спрашиваю я, а потом понимаю, что этот вопрос может его как-то задеть из-за сегодняшней шутки про «путь шаурмичника».

– Да, – отвечает он спокойно. – А че делать? Живу у него на шее. Самому не по кайфу. Когда есть время, залетаю сюда. Бах-бух, резко где надо помогу и свалю. – Почесав жидкую бородку, он опять лезет в телефон, а я смотрю на него и размышляю о том, откуда взялся такой перец. Какая-то сюрреалистическая смесь острого ума и кавказского колорита.

Джамал открывает рот, чтобы что-то сказать, но сзади звучит:

– Забирай!

– Я возьму, – предпринимаю я инициативу. Ведь хоть в чем-то должен.

– Сам откуда? – спрашивает магистр шаурмы.

– А? – Дебильная привычка.

– Откуда, говорю. – Он сует мне два горячих и вкусно пахнущих свертка.

– Заволжск. Это маленький город в трехстах километрах от Москвы, потом Кинешма. Это город там же рядом, но побольше, и теперь сюда.

– Ты, брат, путешественник, – нарекает он меня таким тоном, будто осталось приложить к обоим плечам меч, а в его случае – кухонную лопатку.

– Спасибо.

– На здаровья, брат.

Молодой работник добавляет что-то на таджикском.

– Говорит, оценка поставь в яндекс-карте. – Старший подмигивает. – Тока если понравится.

Я вдруг ловлю себя на мысли, что несу шаурму какому-то знакомому чуваку и мы собираемся вместе есть. У меня давно не было знакомств. Не было знакомства как процесса, протекающего через разные стадии до дружбы или вражды. Ведь другом не называют (разве что в детстве, «А давай дружить?»), другом становятся как-то плавно, переживая всякое общее дерьмо и радости. В отношениях другое: давай встречаться! Я тебя люблю! Выходи за меня! Там все официально. У дружбы не так. Это просто происходит. Само по себе. И, кажется, это прямо сейчас происходит со мной.

Пара моих друзей остались в Кинешме, и те с моего переезда ничего не пишут.

Проблем у каждого выше крыши.
На работе крысы. Дома мыши.
Ждите, пока откинусь! Отправлю сигнал свыше.

– Че делаешь? – спрашивает он с набитым ртом.

– А?

– Ты постоянно что-то бубнишь. Молишься, что ли?

– А, нет. Я просто… – Мысль обрывается. Как всегда, когда надо сказать что-то о себе. Когда надо открыться. Когда надо рано или поздно показать свою ненормальность. Гребаная смысловая цепь, которую надо постоянно строить, когда открываешь рот. Решаю не рассказывать о рифмах. Список моих странностей в глазах одногруппников и так полон. – Ничего.

Я надкусываю шаурму, и, видимо, поймав мой изумленный взгляд, Джамал вытягивает улыбку до ушей и спрашивает:

– И ка-а-ак?

– Клево.

– «Клево», – усмехается он моей формулировке. – Сам ты клево. Тут так не говорят. Это бомба, брат. Соленые огурцы и чесночный соус решают. Отработанная на Махачкале схема.

– Ты… хочешь… – начинаю я бубнить, но затем, вспомнив Карину и сделав глубокий вдох, проговариваю обвинительную речь: – Ты хочешь сказать, что помидорам не место в составе шаурмы? Что они менее полезные? Что соленые огурцы имеют весь необходимый набор микроэлементов? Да и вообще значительно вкуснее?

Джамал некоторое время смотрит на меня задумчиво. Пытаюсь понять, оценил ли он мои риторические потуги или определяет уровень моей дебильности. Его челюсть замирает, так и не дожевав содержимое, и, когда я, признав, что в очередной раз тупанул, собираюсь извиниться, он, хрюкнув, начинает ржать.

– Хорош! – кричит он и, кашлянув, добавляет: – Из-за тебя даже майонез в нос залетел! Неплохо-неплохо. Идем. – Посмотрев в сторону шаурмичной, он кричит: – Дядя Нурик, саул!

В ответ тот высовывает смуглую руку, кисть которой спрятана под белой перчаткой, и машет нам.

– Только смотри, – продолжает Джамал. – Тут надо действовать более технично. Никто не должен заметить, что ты искажаешь мое утверждение. А ты с ходу напал на меня с помидорами. Там тяжело проследить смысловую цепь. – И здесь эта гребаная смысловая цепь. – Надо делать плавно. Это во-первых, и во-вторых, нет никакого смысла искажать, если ты не заработал на этом баллов в глазах судей. Ты должен вначале сжать в кулаке мое мнение, исказить его, будто я это имел в виду, и потом раздавить его своими помидорами. И чтобы тебя за это похвалили.

– Раздавить помидорами, как будто задавить задницей, – усмехаюсь я. – Шутка за триста.

Он ржет, а потом, успокоившись, говорит:

– Смотри, вот так примерно: «Вы имеете в виду, что шаурма возможна только при наличии соленых огурчиков? Как вы это определили? Есть какие-то общепринятые законы или исследования? Вы абсолютно не правы…» Вот теперь я плохой парень, и ты начинаешь разносить своими доводами. Так будет эффектней и эффективней. Вначале настроишь судей, заставишь их возмутиться, а потом кивать на твое решение проблемы. Догоняешь?

– Да.

– Это же наша тема! Дагестанско-греческая.

– Чего? – спрашиваю я, не поняв прикола.

– Греки придумали борьбу и дебаты, а мы подхватили и соединили. Сократу надо в Махачкале за это участок выделить, – смеется он. Да и я тоже заражаюсь его настроением.

Мы возвращаемся к железной дороге. Нас обгоняет парочка спортсменок в обтягивающих спортивных штанах. Джамал, проводив девушек взглядом, продолжает:

– Притормози, ща я буду умничать. Общаются однажды где-то во дворе Сократ и Главкон, родной братишка Платона. Ты же его знаешь?

Я просто мычу с набитым ртом.

– Короче, спорят о чем-то. Им же делать нефиг было, выходят на улицу, чисто чтобы кипиш словарный поднять. Как даги. – Джамал ржет. – И говорит Сократ, примерный смысл, мол, «люди, не очень того желая, впадают в эристику». А Главкон, задолбавшийся кипишевать… Сократ же был мерзким парнем, ты в курсе? Короче, Главкон спрашивает, мол, «мы тоже, по-твоему, скатились в эристику?» А Сократ отвечает: «По ходу, мы все сами не замечаем, как начинаем спорить». Я не помню, к чему этот пример, но в основе всего спор, понимаешь? Желание просто побазарить из горделивости и победить в споре. Эго!

– А эристика – это?..

– Искусство кипишевать! Там много чего интересного. Спор помогает развиваться: Аристотель, Платон, Цицерон-бадминтон…

– Тутанхамон, – вставляю я. – Лучше рифма. – Затем прячу взгляд. В голову пришел десяток рифм. И домофон, и саксофон, и много чего другого. Усилием останавливаю мысли.

– Дмитрий Наумович нас неплохо поднатаскал. Рассказал про Рим, про Грецию. Много чего, – продолжает мысль Джамал. – Заставил учить историю дебатов. Короче, ты зря считаешь, что дебаты бесполезная штука.

– Опять искажаешь! Я такого не говорил, – подлавливаю его я.

– Вот! Вот же доказательство! В этот раз я это сделал не специально, но это идеально! А ты заметил и сразу поставил меня на место. Брат, это твоя тема. Ты, по ходу, держишь суть обсуждения. Логическую цепочку. Из тебя получится отличный спорщик.

Прекрасно. Оказывается, я держу логическую цепочку, просто не могу ее выдать изо рта. Задумываюсь о том, насколько высока вероятность того, что мама его подговорила.

– Но есть кое-что еще круче обычных дебатов, – вдруг произносит он, стрельнув в меня хитрым взглядом. – Называется «Темная сторо…»

Сигнал машины прерывает наш разговор. Знакомая черная «камри» останавливается впереди, и из нее выходит парень в очках и в черной кожаной куртке.

– Я же пишу, че не отвечаешь?! – возмущается он, снимая очки. На вид не старше тридцати лет. Еще двое тоже выходят. Судя по внешнему виду, суровые кавказцы.

– Я написал тебе. Дела у меня.

– Я вижу, шаурмой затарился, ходишь тут. Я же жду! Че за блондин? – кивает он на меня, хоть я и не блондин. Я тот, кто хочет как можно быстрее дать деру отсюда, но боится, будто как с хищником: делай что хочешь, но не беги.

– Одногруппник.

– Э-э-э, завтра же суббота. Опять собрался в чей-то микрофон дуть? – еле договаривает, падая со смеху.

– Оставь, да, эти шутки за сто. Я в запасе.

– Мой братишка в запасе? Че за порожняк? Давай падай в машину. – Не дождавшись ответа Джамала, он подхватывает того за плечо, делает это грубо, но привычно.

– Скажу дяде, наваляет вам. Портите мою учебу. – Он освобождается и идет ко мне.

– Это мой двоюродный брат. Он чуть тронутый. Поеду с ними, а то он не отстанет. Завтра в девять тогда? – спрашивает он и ждет ответ с таким взглядом, будто все уже решено.

– Да?..

– Да! Актовый зал.

Сомнительный двоюродный брат, стоя у машины, засовывает в салон руку и сигналит.

– Отсюда на светофоре свернешь влево и на большом перекрестке уже увидишь колледж, – подсказывает он.

– У меня яндекс-карты, – показываю я телефон с открытой в поиске «Шаурма Халяль № 1». Ставлю заведению пятерку.

– Давай, – кивает он и уходит.

Я иду домой, следуя за стрелкой. Идти сорок минут. И это хорошо. Александра Пална говорила, что долгие прогулки полезны для меня. Типа очищают разум и помогают перезагрузиться. Я начал их практиковать. Вначале тяжело, затем все легче. Шел без наушников. Потому что иногда полезна тишина. Когда начинал ходить, было необычно слышать мир, а не музыку, а затем стало не очень – начал слышать собственные мысли. Всякие спикеры по личному росту говорят, что это нормально, что надо слышать себя. Но когда мыслей слишком много, это становится проблемой. Когда они какие-то слишком напористые. Когда внутри тебя будто еще один ты, но злой, трусливый одновременно. Когда этот шум накрывает. И закапывает тоже. В тишине ты как бы бессилен против них.

Потом я вернул наушники, выкрутил на максимум, и все вновь встало на места. И не нужен никакой собственный голос. Ну его на хрен.

Я иду домой. Злой.
Я иду домой. Отстой.
Я должен быть рад.
У меня родился брат.
Я в режиме автомат.
Наушники. Капюшон.
Заглохни, Цицерон.
Или внутренний Сократ,
Подкрутим звук в стократ.

Как проходит время за окнами.
Ты беги быстрей. Меня не томи.
Все же как бы ни был прекрасен мир,
Только не для тех, кто всегда один^[2].

Я сижу на кухне. Смотрю на потолок, два угла из которых захватываются чем-то черным, мертвым, но живым. Грибок. Сырость. Смерть. Рак. Но эти слова мы больше не говорим, потому что мама верит, что упоминание болезней их притягивает.