Среди людей (страница 7)
За окном темно. Капли бьются в стекло. Свист из дверного прохода заставляет меня обернуться. Что-то новенькое. За те две недели, что мы тут живем, впервые поднялся такой ветер.
– Думал, о жизни все я знаю. Но встретил вас и вмиг пропал. Вы уж простите, дорогая. Любовь как клетка. Вас поймал, – шепчет мама себе под нос.
– Не читай это. Мы же договорились.
Она на пару секунд замирает, затем спрашивает:
– Как прошел день? – Ставит передо мной макароны в томатном соусе, посыпанные резко пахнущим тертым сыром. – Ты опоздал. Наверное, автобуса долго не было?
– Не. Я… – собираюсь объяснить ей, что задержался, потому что… потому что что? С кем-то подружился? Гулял? Общался? Маму обрадует эта новость, и это хорошо, но будет означать, что я смирился с ее решением. А я не смирился. Мы не должны быть здесь. Не должны были переезжать. Не должны быть рядом с ним. И я не начинаю новую жизнь.
– Что?
– Я гулял.
– Один?
«Когда сложно – назови эту вещь».
ВРАНЬЕ.
«И скажи, что ты собираешься с ней сделать».
СКАЗАТЬ. СОВРАТЬ. ВРИ ЕЙ. ВРИ, СМОТРЯ ПРЯМО В ЕЕ ГЛАЗА. МАТЬ ДЛЯ ЭТОГО И НУЖНА. ЧТОБЫ ВЕРИТЬ ВО ВСЕ, ЧТО ТЫ ГОВОРИШЬ. ПРОСТО СОВРИ. Скажи, что был один.
– С одногруппником.
– О как. Что за одногруппник?
– Джамал. Он… – Идиот. Ври. – Нам дали задание, и мы… решили обсудить его. Делаем вместе.
– А Джамал – он кто? Азербайджанец?
– Дагестанец.
– А какое задание? – Мама включает режим клещей. Она, вероятно, думает, что я не замечаю этого. Ей плевать на задание и на него. Ей важно, чтобы я рассказывал о чем-то. Ей важно делать вид, что все идет, как должно идти. «Ваш психованный ребенок адаптируется».
– Деб… – осекаюсь, поняв, что дебаты приведут к разговорам о нем. Но я не смогу весь год делать вид, что его не существует, делать вид, что он не является моим преподавателем. Делать вид, что он не мой отец.
Подонок. Мразь. Подлец.
– Дебаты. Меня пригласили поучаствовать. – Перебор с враньем. Исправляюсь: – То есть посмотреть. Просто посмотреть. Завтра.
Смотрю на маму. Она смотрит на старую деревянную солонку с цветочками и ягодками, дырявую сверху, как наша прогнившая дверь, и, по всей видимости, такая же участь ждет потолок, если что-то не сделать с грибком.
Как наша жизнь после него.
Ветки и капли бьются в окно.
Дверь опять свистит. Мама, бросив взгляд в проход, кивает, но не моим словам, а чему-то своему. Наверное, считает, что мы нашли с ним общий язык, подружились, приняли друг друга. Она нерешительно наконец спрашивает то, о чем должна была спросить сразу:
– Вы виделись?
Я киваю.
– Передал ему привет?
На кой хрен ее привет ему сдался? Он даже не называет ее имени. «Твоя мать». Но еще важнее, на кой хрен ей передавать ему привет? Кто он? Что он?
Она хочет это услышать, что я передал ему привет. Хочет показать ему, что у нас все хорошо и что мы его простили. Но мы его НЕ простили. У нас все НЕ хорошо.
– Нет.
Мы молчим.
– Ничего, – говорит она, ставит руку на мой сжатый кулак и, улыбнувшись, стучит по нему пальцем. – Тук-тук, это червячок, разожмите кулачок.
– Мам…
– Тук-тук. Это червячок. На улице дождик. Я совсем-совсем промок.
Сдаюсь. Разжимаю пальцы,
Обязан улыбаться,
Как в объективы папарацци.
Белые тридцать два братца.
Вот вам мой здоровый кальций.
Теплыми щупальцами она обволакивает мои пальцы. Как и все вокруг, руки мамы противоречивы. Только они могут быть грубыми и нежными одновременно.
Грубыми внешне, нежными внутри.
Грубыми от работы, нежными от любви.
– Молодец. Вы поговорили?
– Да.
– Хорошо… Это хорошо, – выдыхает она, будто я сдал экзамен. – Если не хочешь, не рассказывай. Главное, что вы…
– Он рассказал про нефтевышки. Что они закрываются. Многих увольняют. – Дверь свистит. Меня это злит. – И то… что у него есть сын. – Обдумывая наши роли по дороге домой, я решил, что ребенок скорее его сын, чем мой брат. – Он сказал, что ты все знала и не хотела, чтобы я знал…
Ты облажался, червячок. Пошел быстро в уголок! Или раздавит кулачок.
– Даня, – говорит мама. – Да-а-аня. Дыши.
Я дышу.
– Какие дать? Розовенькие?
Я мотаю головой.
– Желтенькие?
Я киваю.
Мама, продолжая держать меня одной рукой, другой достает с полки с посудой баночку с капсулами «все не очень хорошо» и рассыпает передо мной несколько штук. Она не помнит, какие мне нужны и в каких количествах. Раньше помнила, но ее лечение теперь мешает моему.
Запиваю две капсулы водой из подсунутого стакана.
– Все хорошо. Все хорошо, да?
Я падающая с неба снежинка. Я картина за стеклянной защитой в музее. Я далекая вечная холодная звезда, которой плевать на все. На черные дыры и взрывы планет.
– Все хорошо.
– Точно?
– Можешь отпустить руку.
– Да. Прости. Я ошиблась. Надо было сразу тебе сказать.
– Надо было сказать как есть. И все.
– Да. Ты прав. Какой он?
– Нормальный… – Я подбираю правильное слово для лучшей смысловой цепи. – Всем нравится. Вроде. Много улыбается. Нормальный учитель.
Твоей жизни грабитель.
Лицемерия и трусости обитель.
Костей нашей семьи дробитель.
Дверь свистит.
Окно трещит.
– Я скажу коменданту, – говорит мама. – Попрошу поменять в двери уплотнители.
– Дверь наша. Мы же сюда переехали.
– Тут все по-другому. Это же общежитие. Завтра я уточню.
– У нас т-т-туалет и душ общие. А д-дверь наша. Хоть д-дверь тут должна быть наша!
Я встаю с намерением уйти в свою комнату и закрыться. Но своей комнаты уже нет и закрываться негде. И нечем – двери тоже нет. Под столом больше нельзя – не влезу. Под покрывалом тоже – оно взрослых не защищает.
* * *
Кабинет предыдущего психолога мне нравился больше. Потолок был выше, стены шире. Стены были белые – не было шкафов с документами и скрипящих полов. Не было всякого барахла вокруг.
Предыдущий психолог тоже нравился больше – Александра Пална была красивой женщиной. Она ухаживала за собой, либо в генной игре в кости ей выпали шестерки. Мне единички. Худшее от мамы, худшее от отца. Хоть мама и говорит, что у меня его красивые глаза. И фоточки его показывала, но он совсем не казался моим отцом. Какой-то другой мужик. Просто другой – красивый, будто актер, который примерно до семидесяти будет играть молодых красавчиков.
Александра Пална умная. Обучилась в Москве и вернулась в Кинешму из-за больного отца. Они столкнулись с мамой в больнице. Мама ложилась, а Александра Пална в очередной раз забирала после выписки отца. Он собирался умереть еще три года назад, но зачем-то продолжать жить и мучиться после каждого мочеиспускания. По состоянию на сегодня отец все еще жив, а это значит, что мой взрослый, но молодой и очень красивый психолог все еще в Кинешме, и в теории, если мама одумается, мы вернемся. Вот будет обидно, если мы вернемся, а отец Александры Палны вдруг умрет. Мы к ней, а она в Москву.
Новый психолог – Наталья Аркадьевна – нравится меньше, как минимум потому, что с ней придется заново знакомиться. Для меня это всегда сложная задача. Это, как правило, предполагает, что человек ответит взаимностью и захочет стать частью моего мира. А в свой мир я бы никого не пригласил. Я хочу в мир Карины, но моего мира ей лучше не знать.