Когда Рэй вышел из операционной комнаты Марека, мир показался ему слишком реальным. Слишком телесным. Слишком влажным. Словно кто-то открутил ручку ощущения на максимум. Клиника не отпускала. Она держала его запахом, звуками, людьми, которые сидели в очереди, как перед маленькой личной войной. И каждый из них верил, что выйдет отсюда хоть немного другим – лучше, сильнее, стабильнее. Или хотя бы целее.

Рэй остановился у стены. Хотел просто сделать вдох. Медленный. Контролируемый. Вдохнул – и вместо воздуха ощутил плотный слой влажности, солоноватый привкус меди, пота, стерилизаторов и скрытого отчаяния. Город вдыхал вместе с ним. Или ему только показалось.

Парень-подросток, тот самый, что нервно мял куртку, теперь уже лежал на каталке, которую медленно везли вглубь. Его глаза были широко открыты, pupils чуть расширены, лицо – спокойное, как у человека, который наконец перестал бороться и согласился. Женщина с перевязанной рукой устало провела пальцами по бинту, словно проверяя, не исчезла ли рука целиком. Мужчина со шрамами тихо улыбался сам себе, как будто разговаривал с кем-то внутри груди.

– Дуро, – позвал кто-то сбоку. – Не растворись тут.

Это была ассистентка Марека – длинноволосая, худая, с вечными темными кругами под глазами. Она умела двигаться так, чтобы о ней забывали, пока она вдруг не оказывалась рядом с иглой у твоей шеи. Про неё говорили, что у неё руки мягче, чем у любого человека, но глаза жестче, чем у любого закона.

– Я стараюсь, – ответил Рэй.

– Старайся сильнее, – сказала она без улыбки. – Здесь легко остаться. Даже если не хочешь.

Он кивнул и пошёл дальше. Каждый шаг отдавался в теле. Кожа на руках чуть зудела, но не настойчиво – как тихое напоминание, как письмо, которое ты пока не открываешь, но знаешь, что оно лежит в кармане.

Дверь клиники закрылась за его спиной тяжелым металлическим вздохом. Улица встретила влажной ночью, в которой воздух не охлаждал, а просто менял температуру липкости. Порт где-то дальше шумел: краны, цепи, механические движения, которые давно стали частью городского сердцебиения. Время здесь не тикало – оно текло.

Он сделал пару шагов и остановился, позволив глазам переключиться с замкнутой клаустрофобии подполья на открытое, но не менее давящее пространство города. Здесь было больше света, но он не казался спасением. Здесь было больше воздуха, но он не был легче.

Иногда, выходя от Марека, Рэй чувствовал себя чище – как после честного разговора с циником, который, как ни странно, помогает удерживать здравый смысл. Сегодня было наоборот. Сегодня он ощущал грязь не на руках и не на одежде – внутри. Мелкую, липкую. Не от того, что он увидел, а от того, что понял. А главное – от того, что теперь не мог “не понимать”.

Он прислонился к стене старого склада и закрыл глаза. Не на долго. Просто чтобы разобраться в шуме внутрішних сигналов. В голове плавали имена, фразы, обрывки логов, слова Леи, слова Марека. Биомеш. Платформа. Сеть. Узлы. Тело в отстойнике. Спираль. “Сеть ведёт себя как кожа города.”

Звучало как стихи. Звучало как диагноз.

Что, если всё, что они называют “аномалиями”, просто закономерность, которую они пока не умеют описать? Что, если тело Вольфа было не исключением, а симптомом?

Он расцепил пальцы. Посмотрел на руки. Ничего особенного. Та же кожа. Те же линии. Те же шрамы, которых он не любил, но давно принял. И всё же… ощущение, будто под поверхностью есть ещё один рисунок, пока скрытый, пока не активированный. Как чернила, видимые только под определённым светом.

– Это всё внушение, – сказал он себе вполголоса. – Ты просто слишком долго был рядом с сумасшедшими идеями.

Город, кажется, не согласился. Сразу же где-то рядом проехал старый грузовик, оставив после себя струю горячего влажного воздуха, который прошёлся по рукам Рэя, как рукой. Его кожа откликнулась. Не болью. Не зудом. Просто странным, коротким “да”.

Он резко выпрямился. Чуть встряхнул кистями, как будто мог стряхнуть это ощущение, как воду.

Не делай из города персонажа, сказал внутренний голос, который обычно вытаскивал его из излишнего драматизма. Город – просто город. Он не думает. Он не смотрит. Он не дышит “на тебя лично”.

Но какая-то другая часть его тихо ответила: “А если думает? А если смотрит? А если дышит всеми сразу?”

Он пошёл к машине.

Дорога от подпольной клиники никогда не была прямой. Слишком много узких улиц, кривых переулков, странных пересечений. Город здесь напоминал кишечник: всё сложно, всё переплетено, всё живёт своей секретной логикой. Рэй шёл и чувствовал, как каждая поверхность чего-то требует. Стены – чтобы на них смотрели. Асфальт – чтобы по нему шли. Воздух – чтобы им дышали. Как будто этот мир не просто существует, а активно пользуется людьми.

Когда он сел в машину и закрыл дверь, тишина внутри салона показалась почти искусственной. Он включил систему охлаждения. Та зашипела. Воздух стал прохладнее, суше. Кожа чуть успокоилась. Он позволил себе расслабить плечи.

Нужно было думать рационально.

Факты. У него есть тело. У него есть узор. У него есть носитель, который никто пока не смог расшифровать. У него есть Лея с её страшно спокойной научной одержимостью. У него есть Марек – со своей картой кошмара. У него есть слово “Биосеть”, которое перестало быть просто слухом.

И у него есть странное личное ощущение, которое пока никуда нельзя вписать. Его нужно либо доказать, либо убить. Одно из двух.

Он завёл двигатель. Фары подсветили влажный асфальт. В свете фар капли казались светящимися паразитами. Дождя давно не было, но вода в этом городе всегда находила способ присутствовать.

Он медленно тронулся.

Ехать по ночному городу – это как читать организм изнутри. Ты видишь артерии – главные магистрали. Видишь капилляры – маленькие улицы, по которым течёт частная жизнь. Видишь узлы – перекрёстки, где скапливается движение, энергию, люди. И видишь гниющие участки – заброшенные кварталы, где всё пока ещё вроде живо, но уже не нужно.

Город дышал. Он не мог перестать слышать это, как только однажды услышал.

Проезжая мимо старой клиники, которая когда-то была государственной, а теперь наполовину отдана частникам, наполовину просто умирает, он невольно посмотрел. В одном из окон мерцал приглушённый свет. Черная фигура склонилась над чем-то – может, над человеком, может, над аппаратом. Простая сцена. Обычная. И всё же – очень уместная в той картине, которую сейчас рисовал его мозг: тела, сети, узлы, медицина, подполье, контроль.

Он вспомнил слова Марека: “Если сеть есть, она любит определённые условия”.

И поймал себя на мысли: а если она уже не просто “любит”? Если она выбирает?

Он не хотел заходить так далеко. Пока ещё нет. Пока он мог держаться за профессию. За процедуру. За методы.

И тут телефон коротко завибрировал.

Экран мигнул. Сообщение.

От Леи.

“Мне не нравится то, что я вижу. Нам нужно поговорить. Как можно раньше. И, Рэй… я серьёзно.”

Он на секунду закрыл глаза. Это не было неожиданностью. Просто это было… вовремя. Слишком вовремя.

– Конечно, – тихо сказал он. – Конечно, нам нужно поговорить.

Он не ответил сразу. Просто положил телефон обратно. Включил левый поворот. Машина медленно вписалась в поток ночных фар.

И всё же мысль, которую он пытался оттолкнуть, вернулась. Упрямо. Тихо. Логично.

Марек сказал: “кто начинает копать в Биосети, у того меняется кожа”.

Это, конечно, звучало как суеверие. Как проклятие. Как фольклор. Но иногда фольклор – просто грубая версия правды.

Рэй посмотрел на свои руки. На мгновение ему показалось, что кожа чуть светлее, чем должна быть. Чуть тоньше. Чуть… внимательнее. Но, возможно, это был просто свет фонаря, который скользнул по стеклу.

Он глубоко вдохнул. И впервые за вечер – усмехнулся. Настояще. Без радости. Без облегчения. Просто как человек, который понимает: он официально вступил на территорию, где рациональность будет постоянно драться с чем-то, что не обязано её уважать.

– Хорошо, – сказал он в пустоту машины. – Давай посмотрим, что у тебя есть, сеть. Только помни: я тоже умею смотреть в ответ.

Город не ответил. Он просто продолжил жить.

И это, как ни странно, было самым тревожным.

Глава 5. Спираль, повторяющаяся во сне

Ночь не наступила – она просто сгущалась. В этом городе границы между временем суток были такими же условными, как границы между законным и подпольем: где-то наверху ещё светился рекламный мусор, внизу уже давно пахло сном и усталостью. Влажный воздух лип к окнам, словно кто-то снаружи пытался заглянуть внутрь каждой квартиры сразу.

Квартира Рэя была маленькой и честной. Однокомнатное убежище на тринадцатом этаже дома, который строили ещё до того, как климат окончательно решил, что влажность – это новая религия. Никаких растений, никаких светлых штор, никаких сентиментальностей. Одна стенка – под старые бумажные книги, которые он покупал скорее из привычки, чем из нужды. Напротив – рабочий угол: терминал, пара дополнительных экранов, настольная лампа, которую он не включал уже месяц. На кухне – кофе-машина, живущая в странном симбиозе с холодильником, где обычно лежало только то, что не могло испортиться даже при апокалипсисе.

Сейчас в комнате горел только один источник света – полоса города за окном. Она прорезала темноту диагональю, делая всё вокруг двусмысленным. Тени казались гуще, чем должны. Вещи – ближе. Даже воздух – плотнее.

Рэй лежал на кровати, не раздеваясь. Только ботинки снял – уважение к собственному матрасу ещё не умерло. Рубашка липла к спине. Пот выступал легко, как будто тело, в отличие от него, приняло решение: ночь = режим перегрева.

Он смотрел в потолок и не видел его. Вместо этого перед глазами по кругу крутились лица и узоры. Тело Вольфа в отстойнике. Спираль на груди. Увеличенный фрагмент под микросканером у Леи – тонкие ряды клеток, выстроенные в нечто, что дерзко называлось “архитектурой”. Графики. Улыбка Марека, когда он сказал: “Платформа”. Доска с надписью BIOSЕТ, словно это очередная станция метро, а не возможный приговор.

И под всем этим – зуд. Тупой, невыносящий, расползающийся по ладоням и предплечьям, как невидимая плёнка. Не боль. Не сыпь. Просто ощущение присутствия. Как будто на коже лежала ещё одна кожа, тоньше, чем бумага.

Он перевернулся на бок. Подушка оказалась слишком горячей. Перевернулся на другой – стало только хуже. Закрыл глаза. Открыл. Попробовал считать вдохи. Попробовал вспомнить дыхательные упражнения, которыми психиатр когда-то безуспешно пытался вылечить его от “повышенной тактильной чувствительности”.

Помогло, как всегда, ровно никак.

Город за окном шуршал. Где-то внизу кто-то ругался. Дрон промелькнул вдоль фасада, бросив на секунду по комнате холодный прямоугольник света. Рэй поймал себя на желании встать, сделать ещё один круг по делу, открыть файл, перечитать всё с начала, соединить новые точки. Но мозг уже был забит до отказа. Новая порция информации в него сейчас просто не влезла бы. Он устал до уровня, когда мысли начинают повторяться, как заезженная запись.

Он всё-таки выключил внутренний голос и позволил телу провалиться. Не в сон. В ту вязкую предзону, где сознание ещё цепляется за остатки контроля, но уже поскальзывается.

Сначала ему приснился отстойник.

Запах пришёл первым. Тяжёлый, сладковато-химический, с примесью тухлой воды и чего-то металлического. Затем – холодная жёлто-зелёная гладь, покрытая пленкой нефтяной радужности. Свет фонарей разбивался о неё, как если бы кто-то пытался писать по воде. Звуков не было. Даже собственные шаги звучали глухо, как в чужой голове.

Он увидел Вольфа – не так, как он лежал на самом деле, а как мозг решил. Тело – не в луже, а на белом столе, как в морге. Кожа – не наполовину растворённая, а какая-то… слишком целая. Белесая. Натянутая. И на груди – спираль. Чёткая. Слишком чёткая.