Рэй понимал, что это сон. Где-то на заднем плане сознания, на тонких краях восприятия, сидела рациональная мысль: “Это сон, так не бывает, у трупов кожа не сияет вот так, как биолюминесцентные водоросли в рекламе”. Но спираль не знала или не хотела знать, что она во сне. Она светилась мягким, медленным, настойчивым светом. Символы внутри неё словно шевелились, меняя конфигурацию, как если бы он смотрел не на статичный рисунок, а на фиксацию процесса.

Он подошёл ближе. Это была та нелогичная часть сна: ноги сами шли вперёд, как будто всё уже было решено. Он ненавидел прикосновения, ненавидел, когда его кожа сталкивается с чужой, особенно – мёртвой. Но руки сами поднялись. Пальцы дрогнули. Ладони зависли над грудью Вольфа – слишком близко, чтобы сделать вид, что он просто “наблюдает”.

Спираль на секунду затихла. Свет стал плотнее, собраннее. Как если бы она прислушивалась в ответ.

– Это сон, – сказал он вслух, и голос отозвался глухо, как через плотную ткань. – Ты не можешь мне отвечать.

Спираль, разумеется, ничего не сказала. Она начала двигаться.

Не в плоскости кожи – глубже. Линии словно растворялись в эпидермисе и всплывали на поверхности по-новой, но уже ближе к его ладоням. Как вода, которая поднимается по капиллярам. Как ток, ищущий замкнутый контур. Как живая сеть, ищущая следующий узел.

Он хотел отдернуть руки. Должен был. Но тело не подчинялось. Страх во сне всегда чуть позже, чем действие. Ладони опустились. Между его кожей и кожей Вольфа оставалось расстояние – тонкое, как пауза между ударами сердца.

Потом спираль сорвалась.

Не вверх, не вниз – вбок. Как если бы её плоскость, устав лежать на груди, решила сменить носителя. Свет вырвался из кожи, превратился в рой тончайших нитей и полос, и они понеслись к нему. Не быстро. И это было хуже. Медленно. Неотвратимо. С ощущением выбора.

Нити коснулись его ладоней. Сначала – холодом. Лёгким, почти приятным, как прикосновение воды. Затем – теплом. Затем – болью. Не режущей, нет. Скорее жгучей, как если бы кто-то аккуратно проводил паяльником по внутренней стороне кожи, не повреждая её, но обещая.

Его ладони загорелись узорами. Никакой крови, никакого дыма. Просто под привычными линиями, складками, шрамами начали проступать новые. Тонкие, спиральные, знакомые. Символы вспыхивали и гасли, словно траектории насекомых в темноте.

Он хотел закричать. Но во сне голос часто забывает, как работает. Из горла вырвался лишь странный хрип, как у человека, который пытается сказать “нет”, а получается только воздух.

Картинка менялась рывками. Вместо Вольфа – стол Леи, белый свет её лаборатории. Вместо отстойника – полупрозрачный защитный купол. Спираль уже не на чужой коже – на его. Лея что-то говорит, но звук приходит с задержкой, как плохая связь. Её очки блестят, руки тянутся к его рукам с перчатками, но он отдёргивает их, и под латексом перчаток узор светится ещё сильнее, как если бы радовался препятствию.

Потом – другой рывок. Комната Марека. Жёлтый свет, доска с BIOSЕТ. Марек держит его за запястья, всматривается в кожу, и на его лице – впервые не цинизм, не ирония, а чистый, честный страх. Он говорит что-то, но слова тонут, растворяются. Пульс в висках заглушает всё.

Спираль переходит выше. Вдоль предплечий. К локтям. К плечам. Как лиана. Как инфекция. Как сеть, которая получила новый сегмент, новый кабель. И чем выше она поднимается, тем сильнее жжёт. Боль становится почти терпимой – просто потому, что за пределами терпимого мозг уже не различает градаций.

Он посмотрел на себя сверху – абсурдная способность сна. Его тело лежит на столе. Кожа светится сплошным узором, как витраж, подсвеченный изнутри. Лицо спокойно. Глаза закрыты. Только губы шевелятся и повторяют одно слово. Он не слышит, какое. Но уверен: оно должно всё объяснить.

Сон не дал ему ответить. Сон просто разорвался.

Рэй рывком сел на постели, как выстреленный пружиной. Рот был открыт. Воздух врезался в горло, влажный, плотный. На секунду ему показалось, что он продолжает тонуть – не в воде, а в собственном теле. Сердце колотилось, как если бы собрало все пропущенные удары за последние часы.

Комната вернулась рывком. Потолок. Стена. Тёмный прямоугольник окна. Звук далёкого транспорта. Никакого зелёного света. Никакой спирали в воздухе.

Кроме той, что горела у него под кожей.

Жжение не ушло вместе со сном. Оно осталось. Не абстрактным, не “кажется”. Очень конкретным. Локализованным. Резким.

Он опустил взгляд. Ладони лежали на одеяле, сжаты в кулаки так, что ногти впились в кожу. Он аккуратно разжал пальцы.

Ничего.

Обычная кожа. Чуть красноватая от того, как он сжимал руки. Пара старых шрамов. Никаких узоров, никакой биолюминесценции. Тело как бы говорило: “Успокойся. Ты просто слишком впечатлён.”

Жжение, однако, сидело не в ладонях.

Он почувствовал его чуть выше. Левое предплечье. Там, где вену обычно ищут медсестры, ругая тех, у кого “плохая сосудистая карта”. Жечь начинало изнутри, спиралью, раскручивающейся к поверхности.

Он медленно – очень медленно – закатал рукав. Ткань липла к коже. Казалось, что сам жест растягивается на вечность.

На внутренней стороне руки, на бледной полосе, которая обычно видела меньше солнца, чем всё остальное, проступило покраснение. Не просто пятно. Не просто аллергия. Формой – напоминающее кусок ещё не собранной картинки. Как если бы кто-то приложил к его коже штамп, но не до конца.

Две короткие, изогнутые линии. Ещё одна, пересекающая их под углом. Никаких чётких символов. Никакого свечения. И всё же… Рэй видел это. В памяти. На ощупь.

Фрагмент спирали. Маленький, уродливый. Как сколок от чего-то большего.

Он сидел, глядя на красные полосы, и первое, что пришло в голову, было не “я умираю” и не “это инфекция”. Первое было: “Это слишком похоже”.

Рациональная часть тут же попыталась поднять голову.

Аллергическая реакция. Хорошо. Возможно. Новая партия стирального порошка? Сомнительно – он редко стирал. Насекомые? Может быть. Влажность, жара, нервное перенапряжение – кожа часто выдаёт такое. Ничего удивительного. Ты весь день думал о спирали – мозг рисует её везде, где может. Психосоматика – не выдумка.

Он вдохнул. Выдохнул. Снова. Пульс медленно начал снижаться.

Жжение не исчезло.

Он провёл пальцем по полосе. Осторожно, как если бы трогал стекло над чем-то опасным. Кожа была горячее остальной. Чуть припухшая. Но гладкая. Без резких переходов. Как будто рисунок был выжжен тонким, аккуратным жаром.

Прикосновение усилило ощущение невыносимости – не физической, а внутренней. Как если бы он дотронулся до чужой мысли.

Он отдёрнул руку.

– Чёрт, – сказал Рэй в пустую комнату.

Голос прозвучал хрипло, но вполне по-земному. Это немного его успокоило.

Он посмотрел на часы. 04:23. Идеальное время для приступов экзистенциального ужаса и кожных аномалий. До утра – далеко. До работы – ещё дальше. До того момента, когда можно будет спрятать всё под рукавами и смотреть людям в глаза, делая вид, что ничего не происходит, – несколько часов.

Он мог бы сейчас позвонить Лее. Отправить фото. Написать: “Смотри, кажется, твой код решил взять меня в тест”. Он даже представил её лицо. Не испуганное – сосредоточенное. Её голос: “Пришли снимки, сделай замер температуры, не царапай, не трогай, не паникуй”. И потом – её лаборатория, яркий свет, холодный стол, его рука под микросканером. Ненависть к прикосновениям, усиленная тем, что это – его кожа, его тело, а не просто очередной “объект исследования”.

Нет.

Пока – нет.

Пока это – просто покраснение. Просто усталость. Просто очень убедительный сон, который решил оставить сувенир.

Он потянулся к терминалу. Вытащил его с тумбочки, подсветив комнату холодным голубоватым светом. Камера включилась сразу – привычка. Руки дрогнули. Он выровнял их. Навёл. Сделал первый снимок. Второй. Третий, с другой дистанции. Пытаясь соблюсти тот же протокол, что и на месте преступлений: общий вид, деталь, угловой ракурс.

На экране его собственная кожа выглядела ещё чужее, чем вживую. Красное пятно – более насыщенным. Линии – резче. Фрагмент спирали – очевиднее.

Он сохранил фотографии в закрытую папку. Без названий, которые хоть что-то говорили. Просто набор цифр и дат. Но мозг и так запомнит.

На секунду он задумался: стоит ли сделать резервную копию на внешний носитель? Затем расправил плечи и усмехнулся самому себе.

Слишком рано параноить на этот уровень, Дуро. Подожди хотя бы, пока у тебя не вырастет второй узор.

Он откинулся на спинку кровати, не спуская глаз с руки. Жжение постепенно перешло из разряда “невозможно” в “терпимо, но отвратительно”. Кожа не темнела, не трескалась, не выползала спиралью на потолок. Она просто была другой. Чуть-чуть. На пару миллиметров. На пару красных линий.

Этого уже было достаточно, чтобы мир сместился.

Где-то на границе сознания, как чужой сон, как сигнал из чужого времени, всплыли строки текста. Без лица, без голоса, без подписи. Просто текст, как файл, который сами собой открывается в голове.

Фрагмент лабораторного протокола № М-17/”СЕТЬ” (неутверждённый)

Объект: линия лабораторных мышей, модифицированных для экспрессии экспериментального биоинтерфейса в эпидермисе (условное обозначение: mesh-складка).

Процедура: 12 особей помещены в общий вольер с разделёнными зонами питания и отдыха. Часть особей подвергнута локальной стимуляции (световой и хемической), часть – нет. Внешних физических ограничений на перемещение нет.

Наблюдение: в течение первых 6 часов поведение соответствует норме: отдельные пары взаимодействуют, групповой структуры нет. К 10-му часу отмечена синхронизация двигательной активности: особи начинают одновременно менять зоны, есть, отдыхать. Сначала – те, у которых активен интерфейс. Через 24 часа – все.

Примечание: при отключении внешней стимуляции синхронность сохраняется ещё 36 часов. После – снижается, но не исчезает полностью. Поведение напоминает единый организм, распределённый по 12 телам.

Комментарий (не внесён в официальный отчёт): “Они перестали быть “мышами”. Они стали чем-то вроде одного животного, разбитого на 12 частей. Трудно отделаться от ощущения, что они смотрят не по отдельности – вместе”.

Строки вспыхнули – и исчезли, оставив после себя странную, липкую мысль: “синхронность”. Мыши, которые двигаются вместе. Люди, чья кожа начинает вести себя странно, если они копают в Биосети. Тело Вольфа, на котором кто-то встроил узел. Его собственная рука, где начинает проступать фрагмент.

Нет, сказал он себе. Ты не мышь. Ты не эксперимент. Ты следователь. Ты наблюдаешь. Ты описываешь. Ты не обязан становиться частью материала.

Тело не согласилось ни “за”, ни “против”. Оно просто продолжило жечь.

Он погасил экран. Темнота комнаты стала плотнее. Только окно всё так же резало ночь полосой города.

Лежа в полумраке, Рэй поймал себя на одной очень простой, очень неприятной мысли: в этот момент он мог бы всё остановить. В принципе. Сказать Лее: “я не хочу это продолжать”. Сказать Кесселю: “дело – несчастный случай, странный, но объяснимый”. Убедить себя, что кожа – просто кожа, а покраснение – просто стресс. Закопать фотографии. Закрыть папку. Убедиться, что мир снова плоский, как отчёт.

Он даже представил это. На секунду. Полицейская работа без аномалий. Преступники, которые просто хотят денег. Импланты, которые просто ломаются. Тела, которые просто умирают.

Мир без спиралей.

Картина продержалась ровно столько, чтобы он почувствовал, насколько она… ложная. Не потому, что сапоги и куртка привыкли к грязи. А потому, что отступить сейчас значило бы принять одно: то, что происходит, будет продолжаться. Сеть – если она есть – будет расти. Узлы – появляться. Люди – становиться носителями, не зная об этом.

А он… просто закроет глаза.

Рэй вздохнул.

– Конечно, – тихо сказал он. – Конечно, ты не остановишься.