Комната не ответила. Город – тоже. Только где-то на границе кожи жжение отозвалось едва заметным усилением. Как кивком. Или как аплодисментами, которыми встречают ещё одного добровольца.

Он лёг, не закрывая глаза. Сон сегодня будет приходить кусками. Если придёт. Но решение уже сделано. И неудобнее всего было то, что он не помнил момент, когда именно.

Он просто понял: даже если завтра Кессель официально закроет дело, даже если отчёты станут чистыми, как белая стена, он всё равно продолжит. Потому что теперь спираль была не только на чужой груди, не только в лабораторных отчётах и подпольных форумах. Теперь она – здесь.

Под его кожей.

До утра он так и не заснул по-настоящему. Сон приходил короткими, рваными провалами – как будто кто-то, стоящий над ним, давил на кнопку “выключить/включить” с неровным ритмом. В каждом провале что-то снилось, но он не успевал запомнить. Оставались только обрывочные ощущения: холод влажной воды, белый свет ламп, чей-то взгляд – не конкретного человека, а… наблюдателя. И всегда – ощущение, что кожа ведёт себя не как часть его, а как отдельный персонаж.

Он проверял руку каждые двадцать минут. По крайней мере так казалось. Время в ночи расползалось, как тёплый гель. Покраснение то казалось ярче, то тусклее, но, возможно, это был просто свет от города, который менял тон, отражаясь в стекле. Жжение то отступало, то возвращалось, как волна. Иногда казалось, что линии становятся чётче. Иногда – что исчезают. Он понимал, что в таком состоянии мозг способен дорисовать что угодно. Но понимание не отменяло того, что он видел.

Ближе к пяти он всё-таки вырубился – но это был уже не сон в привычном смысле, а короткая потеря сознания из-за усталости. Без сновидений, без образов, без спиралей. Просто темнота. Телу нужно было своё. Оно взяло.

Разбудил его будильник. Безжалостный, как всегда. Резкий звук пролез в голову, как лом. Рэй открыл глаза резко, с ощущением, что его выгнали из комнаты, где он собирался задать ещё один вопрос.

Комната на этот раз была реальной с первой попытки. Никаких странных светящихся узоров на стенах, никакого трупа на полу. Только серый свет утреннего города, пробившийся сквозь мутное стекло. Влажность никуда не делась. Воздух был густой, липкий, как вчера. И как позавчера. И как, кажется, всегда.

Он первым делом посмотрел на руку. Ещё до того, как полностью понял, который час. Ещё до того, как мозг включил привычный утренний список “помыться – кофе – одежда – работа – попытаться сохранять вежливость”.

Покраснение было на месте.

Не исчезло, не “рассосалось”, не превратилось в безобидную полоску. Линии стали чуть бледнее, но зато… ровнее. Утренний свет оказался честнее ночного. В нём было меньше драматизма, но больше деталей. Теперь он видел, что две основные линии действительно повторяют фрагмент той самой спирали. Не идеально. Не под копирку. Но достаточно точно, чтобы его память, привыкшая к моргам и фотофиксации, сказала: “совпадение – очень маловероятно”.

Жжения как такового почти не было. Осталась чувствительность. Как если бы участок кожи стал отдельно заметен. Ты знаешь, что у тебя есть рука. Но редко ощущаешь её всю сразу. А тут – ощущал. Именно там.

Он тронул место костяшкой другой руки. Аккуратно, как чужую вещь.

Боли не было. Только странное ощущение, что он дотрагивается до чего-то, что уже трогало его до этого. Очень аккуратно, без разрешения.

– Отлично, – сказал он хрипло. – Официально перешёл в раздел “странные пациенты”.

Он поднялся, чувствуя, как мышцы протестуют. Тело не любило такие ночи. Нервная система тоже. Душ был тёплым, почти горячим – не для удовольствия, а чтобы проверить: изменится ли рисунок от температуры. Вода ударяла в кожу, и в какой-то момент ему показалось, что покраснение начинает пульсировать в ответ. Но когда он вытерся и снова посмотрел – рисунок был прежним. Только кожа вокруг стала розовой от жара.

Он поймал себя на том, что наклонился слишком близко к зеркалу. Лицо в этом ракурсе ему не понравилось. Синеватые тени под глазами. Линия рта – жёстче, чем обычно. Взгляд – настороженный, как у человека, который решил не доверять ни одному отражению.

– Доброе утро, Дуро, – буркнул он своему двойнику. – Ты выглядишь как человек, который слишком много знает про кожу. Надеюсь, это не станет твоей новой профессиональной деформацией.

Он вернулся в комнату, сел на край кровати, снова достал терминал и сделал ещё пару снимков. День первый, утро. Прогресс – условный. Он добавил к файлам краткие текстовые пометки – по привычке, как к доказательствам.

“Время: 06:07. Локализация: левое предплечье, медиальная поверхность. Жжение уменьшилось, повышенная чувствительность остаётся. Визуально – умеренная эритема, четкий контур двух изогнутых линий. Субъективно: ощущение “чужого” участка на коже.”

Он на секунду завис на слове “чужого”. Потом оставил его. Если уж составлять личный отчёт, то честно.

Потом включился другой автоматизм. Работа. Кофе. Переодеться.

Он подошёл к шкафу, открыл дверцу, посмотрел на свои рубашки так, будто выбирал не одежду, а уровень откровенности. Короткий рукав – вычеркнут. Стандартный – под вопросом. Покраснение находилось чуть выше сгиба локтя, так что при обычной посадке ткани его не было видно. Но стоит закатать рукав, снять пиджак, потянуться – и любопытный глаз заметит.

Он взял рубашку с чуть более длинным рукавом. И пиджак. И куртку. Для человека, который не любил, когда к нему прикасаются, слоёв одежды никогда не бывает слишком много. Сегодня – особенно.

Он успевал позавтракать, но не стал. Кофе – да. Еда – нет. Желудок был не согласен участвовать в этом дне. Он плеснул себе чёрной жидкости, сделал первый глоток и поймал себя на том, что смотрит на кружку, как на часть эксперимента. Вдруг сеть любит кофеин? Вдруг она предпочитает обезвоженные организмы? Вдруг у неё есть вкусы?

Он фыркнул. Чёрный юмор иногда спасал лучше успокоительных.

Сидя на стуле с кружкой в руках, он поймал в голове отголосок того самого протокола о мышах. Как будто кто-то в его памяти листал документ.

“На 48-м часу эксперимента отмечено: при попытке разделить особей по отдельным вольерам, некоторые из них демонстрируют признаки дезориентации и стресса. При возвращении к совместному содержанию поведение быстро нормализуется. Предположение: сформировались новые уровни групповой зависимости, опосредованные не только поведенческими факторами.”

“Примечание (личное, удалено из публичной версии): “Я знаю, что мыши – социальные животные. Я это читал в учебниках. Но то, что я видел – не “социальность”. Это… ощущение, будто они хотят быть вместе. Как если бы между ними протянули что-то, что не зарегистрировано нашими датчиками”.”

Он поморщился. Эти строки крутятся у него в голове не потому, что он их где-то читал, а потому, что они должны где-то быть. Его инстинкт следователя, натасканный искать паттерны в мусоре, просто подсунул ему вероятный текст для подобного отчёта. Автор неизвестен. Лаборатория – неизвестна. Но логика – слишком узнаваема. Мир любит повторяться.

Мыши, которые начинают вести себя как один организм. Люди, у которых странно реагирует кожа. Город, который дышит как одно тело. Всё слишком красиво вязалось. И слишком неприятно.

Он отставил кружку. Подошёл к окну.

Снаружи светало. Но утро в этом городе не означало свежести. Просто менялся спектр света. Реклама ещё не выгорела, но стала менее агрессивной. Вместо кислотных ночных оттенков – грязно-оранжевые и серо-голубые. На улице тихо шуршали ранние грузовики, опаздывающие ночные такси и те, кто не спал вовсе.

С высоты тринадцатого этажа город напоминал не карту и не панораму. Скорее – разрез. Слои. Верхний – фасады, окна, крыши. Средний – дороги, мосты, люди. Нижний – то, что не видно: трубы, каналы, коллекторы, подвалы, отстойники. Места, где вода и плоть встречаются, чтобы потом разойтись, чего-то друг у друга утащив.

Рэй смотрел вниз и думал о том, что если Биосеть существует, она уже протянута по этим слоям. Независимо от того, верит он в неё или нет. Его личная вера тут вообще никого не интересовала.

И всё же…

Рука под рукавом рубашки пульсировала лёгким, настойчивым присутствием.

Он опустил взгляд на своё отражение в стекле. Отражение смотрело на него так, как обычно он сам смотрел на тела в морге: оценивающе, чуть отстранённо, без лишней жалости. “Интересный случай. Посмотрим, как он себя поведёт”.

– По протоколу, – сказал он самому себе, – ты должен обратиться к врачу. Сообщить начальству. Доложить о потенциальной биологической угрозе. Встать в очередь на обследование. Потом – на карантин.

Он помолчал.

– По реальности – ты знаешь, чем это закончится. Тебя отстранят от дела. Твою кожу сфотографируют, измерят, возможно – вырежут кусок на анализ. Дальше всё будет происходить без тебя. А то, что происходит в тебе, превратят в объект. Номер. Образец.

Мысль об этом отозвалась сухой, ясной ненавистью. Не к врачам, не к протоколам. К самой идее: его тело – как часть чужого отчёта.

Он сделал выбор не в тот момент, когда впервые увидел покраснение. И не в момент, когда проснулся в поту. И даже не сейчас, у окна. Он понял это внезапно: решение было готово уже в тот момент, когда он сделал первый снимок. Когда записал первую примечание. Он изначально выбрал не “пациента”. Он выбрал “наблюдателя”.

Но наблюдатель с объектом внутри себя – это новая форма извращённого профессионализма.

Он усмехнулся.

– Поздравляю, – сказал он. – Ты стал и следователем, и уликой.

Этот чёрный юмор был одновременно и защитой, и признанием.

Он вернулся к столу, подключил терминал к основному экрану и открыл личный архив. Не служебный. Не защищённый полицейскими протоколами. Свой, отдельный. Туда он складывал всё, что считал “слишком сырым” для отчётов, “слишком личным” для отдела и “слишком важным”, чтобы доверять только памяти.

Папка с делом Вольфа уже существовала. Внутри – копии официальных материалов, его личные заметки, фрагменты логов Леи и Марека, которые он сохранил у себя, хотя по правилам должен был бы удалить. Теперь к ней добавился новый раздел.

Он назвал её просто: “Skin/Personal”.

Файлы с фотографиями руки перекочевали туда. Вместе с утренней пометкой. Он задумался на мгновение и добавил ещё одну строку:

“Связь с делом Вольфа – предполагаемая. Доказательств нет. Пока.”

Слово “пока” оказалось самым честным.

Он отключил архив, вернул терминал в нейтральный режим. В отделе он не собирался подключаться к личной части. Там он будет мрачным профессионалом, который занимается очередной странной смертью. Здесь – тем, кто в четыре утра разговаривает со своей кожей.

Часы показывали 06:40. До выхода оставалось минут двадцать. Хватит, чтобы привести себя в порядок и решить, какие именно части правды он готов показывать миру сегодня.

Кессель, скорее всего, уже мысленно готовил формулировку “формально дело можно считать закрытым”. Не сегодня – так завтра. Он не любил висяки, особенно те, которые пахнут скандалом и непонятной биологией. Ему не нужны были сети. Ему нужно было, чтобы город верил: всё под контролем.

Рэй понимал его. И злился на него. И одновременно – чувствовал странное облегчение: пусть официальная часть истории схлопнется. Пусть отчёт будет скучным. Это даст ему… пространство. Тень. Возможность копать без прожекторов.

Он поймал себя на том, что мысль “дело закрыто” больше не вызывает у него привычной фрустрации. Наоборот. Это звучало как: “теперь ты вне протокола”. А вне протокола – иногда легче делать то, что действительно нужно.

Он допил кофе. Горечь оказалась более-менее реальной. Пошёл к двери, на ходу проверяя: ключи, удостоверение, браслет доступа, таблетки от головной боли, которые он носил на всякий случай. Остановился. Вернулся. Взял из ящика на столе маленький обыкновенный маркер – тонкий, чёрный.