Подошёл к зеркалу в прихожей, поднял рукав, посмотрел на покраснение ещё раз. Потом аккуратно, не касаясь самой кожи, провёл маркером маленькую точку рядом, на сантиметр ниже. Не знак. Не символ. Просто точку. Свою метку. Напоминание: это он отслеживает изменения, а не наоборот.

– Чтобы не забыть, – пробормотал он. – Кто здесь всё ещё ведёт наблюдение.

Маркер убрал в карман. Рукав опустил. Отметки не было видно.

Он вышел из квартиры, запер дверь и на секунду прислонился лбом к холодному металлу. Этот жест был почти интимным. Как попрощаться. Или как договор.

– Идём дальше, – тихо сказал он. – Даже если остальные остановятся.

Лифт ехал вниз, как всегда – медленно. В тусклом зеркале кабины его лицо выглядело чуть спокойнее. Маска профессионала уже занимала своё место. Под ней – зуд, архив, спираль, мыши, узлы, сеть. Но маска и не обязана показывать, что под ней.

На уровне парковки воздух был ещё плотнее. Машины стояли тесно, как клетки. В каждой – чья-то жизнь, чьи-то тайны, чьи-то ошибки. Он сел в свою, завёл двигатель, включил навигацию – упрямый ритуал, хотя дорогу до отдела он мог проехать с закрытыми глазами.

Навигатор нарисовал маршрут. Линия на карте напоминала… да, спираль. Почти. Он усмехнулся.

– Везде она, – сказал он. – Даже в дешёвом софте.

Машина тронулась.

По пути он поймал ещё одну мысль. Не самую приятную, но, увы, честную: если его кожа действительно связана с этим делом – с Биосетью, с узлами, с платформой – то отстраниться уже нельзя чисто на уровне логики. Он теперь не только сторонний наблюдатель. Он – потенциальный источник данных. Для сети, для самой. Для Леи, если он решится ей рассказать. Для тех, кто однажды захочет изучить последствия.

Это был мерзкий, но точный факт: его тело стало частью уравнения.

И именно поэтому он решил одного: никто, кроме него, не будет первым, кто запишет это уравнение.

Он сам. В своём архиве. В своих словах. В своих, пока ещё, руках.

Он смотрел на дорогу, на утренний город, который окончательно просыпался, и чувствовал под рукавом тихое, упрямое присутствие рисунка. Небольшого. Незавершённого. Но очень настойчивого.

И впервые за долгое время его решение идти до конца не казалось ему героизмом. Скорее – единственным способом сохранить остатки контроля в мире, где кожа вдруг начала писать свой собственный код.

К моменту, когда он подъехал к зданию отдела, город уже полностью включился. Не проснулся – именно включился, как огромная система, где каждая часть хрустит, мигает, шевелится строго по расписанию. Влажность не уходила и даже не притворялась – наоборот, словно гордилась собой, заползая под одежду, в волосы, в дыхание. Асфальт блестел, словно его только что вытащили из воды. Люди двигались как привычные организмы в привычной среде: кто-то уверенно, кто-то раздражённо, но никто – удивлённо. В этом городе удивление давно умерло от перегрева.

Здание отдела техно-аномалий выглядело так, будто город просто забыл его снести. Старая бетонная коробка с пристроенным стеклянным крылом – уродливый компромисс двух эпох. Никаких голограмм на фасаде, никакой сияющей корпоративной эстетики. Просто здание, которое существовало, потому что кому-то нужно было куда-то складывать то, что не укладывается в нормальные полицейские отделы.

Рэй припарковался на своём обычном месте, вышел из машины, почувствовал, как влажный воздух тут же облепил лицо. Он автоматически проверил рукав – чтобы убедиться, что он на месте, опущен, закрывает всё, что должен. Кожа под тканью отозвалась на движение лёгким, почти ласковым уколом тепла. Как напоминание: “Я здесь. Не забывай”.

– Даже не собираюсь, – пробормотал он, хотя это “не забывать” уже было больше похоже на навязчивость.

В холле пахло кондиционерами, которые безуспешно пытались бороться с климатом, дешёвым кофе из автомата и бумагой – да, её здесь всё ещё любили. Или, скорее, не могли от неё отказаться. Монитор на стойке приветливо мигнул, когда он приложил браслет, и город официально отметил: да, следователь Дуро пришёл на работу. Жив. Пока.

Коридоры были узкими, как будто здание всё время сжималось изнутри. Серые стены, редкие экраны с новостями, которые никто не смотрит, потому что эти новости всё равно приходят через тело города раньше, чем их успевают оформить в слова.

Он шёл и чувствовал, как вместе с шагами включается привычная структура дня. Сначала – планёрка. Потом – отчёты. Потом – либо пытаться что-то реально делать, либо изображать, что делаешь. В отделе техно-аномалий граница между этими двумя состояниями была размытой, как вода в отстойнике.

Когда он вошёл в свой отдел, атмосфера ударила в него так же привычно, как запах дома у тех, кто его ещё имеет. Маленькая комната, в которой было слишком много всего: столы, мониторы, разнокалиберные приборы неизвестного назначения, коробки с маркировкой “временно”, которые превращались в “навсегда”. На стене – доска, исписанная слоями маркера. Часть надписей стёрта, часть обведена кругами, часть просто оставлена как заброшенный язык чужой цивилизации.

– Дуро! – окликнул его Брант, один из редких людей в отделе, у которых всё ещё хватало энергии на интонации. – Ты смотри-ка, живой. Я уже начал думать, что тебя кто-нибудь съел из твоих любимых аномалий.

– Прости, разочарую, – Рэй повесил куртку на спинку стула. – Аномалии обычно предпочитают более сочных.

– Ага, – Брант усмехнулся. – И более глупых. У нас же, как обычно: или самое странное – к тебе, или то, что никому не нужно, – тоже к тебе.

– Отличная карьерная характеристика, спасибо.

Он сел, стараясь делать всё спокойно. Рука под тканью отозвалась на сгиб лёгким внутренним теплом. Не боль. Не зуд. Просто присутствие. Он чуть напряг плечи – автоматический жест, как будто можно было силой мышц прижать кожу обратно “к норме”.

Брант между тем уже рассказывал:

– Кессель будет через десять. Говорят, сегодня будет особенно “вдохновляющая” речь. Опять про бюджеты, про то, что “мы занимаемся не тем, чем надо”, и про то, что “общество должно чувствовать стабильность, а не читать про какие-то странные трупы”. Ты же знаешь его.

Рэй знал. Слишком хорошо.

Он включил терминал, вывел на экран список дел. Дело Вольфа всё ещё значилось открытым. Но рядом с ним уже красовалась отметка: “статус – предварительное закрытие, ожидает утверждения”. Это выглядело, как если бы кто-то аккуратно потянул за ниточку и начал постепенно затягивать мешок.

Он кликнул на дело, пролистал стандартные отчёты, фотографии, заключения. Всё выглядело официально. Неприлично официально. Протоколы говорили о воздействии химических веществ, возможной потере сознания, попадании тела в отстойник. Причина смерти – совпадала. Всё чисто. Всё логично. Только один раздел выглядел странно пустым.

Раздел про узор.

Фотографии были. Пара сухих фраз: “неустановленные кожные изменения, предположительно нанесённые механическим либо химическим способом”. Никакого упоминания о биокоде. Никаких слов вроде “структурированная эпидермальная перестройка”. Никаких “BIOME-MESH”.

Отчёт как будто смотрел ему в глаза и говорил: “Не смей”.

Не смей углубляться. Не смей выносить это наружу. Не смей заставлять систему объяснять то, что системе проще не видеть.

И в этот момент ему было особенно важно не выдать ни одной эмоции. Ни ухмылки, ни злости, ни даже интереса. Он просто кликнул “назад” и тихо закрыл дело.

Рука под рукавом отозвалась пульсом.

Он поймал себя на том, что инстинктивно отодвигает локоть ближе к телу, как если бы мог заслонить этот участок от всех взглядов в комнате. Хотя никто не смотрел. Никто не знает. Никому, кроме него, сейчас нет дела до его кожи.

И это – странным образом – было хуже.

Дверь распахнулась, и в комнату вошёл Кессель. Его присутствие всегда ощущалось как изменение давления. Не потому, что он кричал. Он редко повышал голос. Просто он нес с собой атмосферу непреклонного упрямства старой школы и вечной усталости человека, который слишком долго держит крышку над кипящей кастрюлей.

– Доброе утро, – сказал он, хотя голос его не предполагал, что утро может быть добрым.

Мгновенно все сделали вид, что чем-то заняты. Кессель провёл взглядом по отделу, задержался на Рэе на секунду дольше, чем хотелось бы.

– Дуро, потом зайдёшь. – И добавил: – Ненадолго.

Рэй кивнул. Внутри что-то ухнуло. “Ненадолго” у Кесселя означало: либо выговор, либо решение, за которое тебе будет неловко благодарить.

Планёрка прошла так, как он и ожидал. Кессель говорил о бюджете. О давлении сверху. О статистике. О том, что город не любит “страшные истории”, особенно там, где они могут быть связаны с биологией. Что “нам нужно быть ответственнее в формулировках”. Что “не всё странное – преступление, иногда это просто плохое стечение обстоятельств”.

Слово “Биосеть” не прозвучало ни разу. Да и “узор” тоже.

Когда он закончил, в комнате повисло ощущение, словно всем выдали по маленькому кирпичу и сказали: “носите аккуратно, не роняйте”.

– Дуро, – сказал комиссар, – мой кабинет.

Он зашёл вслед за ним. Дверь закрылась мягко, но ощущение было такое, словно её пригвоздили.

Кабинет Кесселя не был роскошным. Скорее – функциональным. Стол, пара кресел, шкаф с папками. Никаких фотографий семьи. Только старый настенный экран, на котором сейчас был выключенный чёрный прямоугольник. Из окна – вид на кусок города, который не старался выглядеть красивым.

– Садись, – сказал Кессель.

Рэй сел. Спина – прямая. Руки – на подлокотниках. Рукав – опущен. Сердце – чуть быстрее нормы. Дыхание – под контролем. Он умел контролировать дыхание.

– Я буду краток, – начал комиссар, что всегда означало, что кратко не будет. – По делу Вольфа. Исключительно по формальной части… Дело будет закрыто.

Рэй молчал.

– Ты сделал свою работу. – Кессель смотрел прямо. – Мы проверили всё, что могли. Есть тело, есть причина смерти. Есть обстоятельства. Всё остальное – шум. Понимаешь?

Понимаю, хотел сказать Рэй.

Нет, ответила другая часть него.

– Понимаю, – произнёс он вслух ровным голосом.

Кессель кивнул, будто иного ответа он не ждал.

– Это не значит, что ты плохой следователь, – добавил он неожиданно мягче. – Это значит, что иногда работа – это закрывать то, что можно закрыть. А не превращать каждую странность в дело государственной важности.

“Особенно если эта странность пугает тех, кто выше тебя”, – мысленно добавил Рэй.

– Я не люблю… необъяснимое, – сказал Кессель, впервые за всё время позволив себе честность. – Оно делает людей нервными. А нервные люди – это хаос.

Он помолчал.

– Если ты хочешь копать дальше – неофициально, по вечерам, ради собственного любопытства… я не хочу этого знать.

И это было больше, чем он ожидал. И меньшим, чем хотелось бы.

– Понял, – сказал Рэй.

– Хорошо. – Кессель вздохнул, словно поставил точку в длинном предложении. – Можешь идти.

Он поднялся. На секунду ему показалось, что рукав вот-вот зацепится за край стола, сдвинется, и покраснение будет смотреть прямо на Кесселя, как маленький, наглый глаз. Но ткань осталась на месте. Рука – под контролем. Кожа —… не совсем.

Он вышёл, закрыл за собой дверь и на секунду остановился в коридоре. Мир за дверью казался ярче, чем внутри. И беднее. Потому что там всё теперь “закрыто”. А здесь – ещё нет.

Он вернулся к себе. Брант с интересом посмотрел на него.

– Ну? – спросил он. – Приговорили к скуке?

– Пока да, – кивнул Рэй.

– Сочувствую, – сказал Брант, и в его голосе не было сарказма. Только искреннее, профессиональное сочувствие: скука в этом отделе часто была страшнее странностей.